Костры на башнях

Небольшие черные точки, появившиеся на поле боя, увеличивались — это двигались русские танки. Он понял, что уже ничто их не спасет, и решил бежать.

Непроглядные свинцовые тучи опускались все ниже и ниже в ущелье, цепляясь за вершины, мелкий дождь перешел в мокрый снег. Непогода помогла гвардейцам 10-го корпуса и танкистам — они наконец нанесли решительный удар по Гизели. Это позволило корпусу генерала Тимофеева продвинуться вперед.

Спасаясь от полного уничтожения, гитлеровцы в ночь на одиннадцатое ноября вынуждены были оставить Гизель. Большое село было разрушено — ни одного целого строения; на поле боя догорали вражеские танки. «Многодневные бои на подступах к Владикавказу закончились поражением немцев», — сообщалось в сводке Информбюро.

Тимофеев отправился по Военно-Грузинской дороге, чтобы проверить состояние этой важной магистрали, которую не пощадила война. На контрольных постах проверяли документы часовые; боевая готовность не снижалась, несмотря на то что линия фронта отодвинулась от стен Владикавказа. В глубоких горных нишах были видны стволы противотанковых пушек, в скалах пробиты щели дотов.

Машину приходилось то и дело останавливать: ждали, когда пройдут отряды бойцов. Проезжали и автомашины, груженные боеприпасами, и повозки, запряженные круторогими волами: бойцы хозвзводов везли из горных селений продовольствие для своих частей.

Василий Сергеевич вышел из машины. И увидел Виктора Соколова, он шел впереди своего батальона.

— Виктор! — Тимофеев отошел от машины, крепко пожал руку Соколову. — Жив-здоров?

— Так точно, товарищ генерал.

— Погнали фашистов? — улыбнулся Василий Сергеевич.

— Всыпали! Ни там, — Виктор указал в сторону гор, — ни тут не дали гитлеровцам ходу.

— По-другому и быть не могло.

Они говорили о простых как будто вещах, но за словами таились чувства, о которых не говорили как прежде, так и теперь: Василий Сергеевич был рад, что Виктор в такой беспощадной, жестокой схватке остался живым и невредимым. Тимофеев охотно бы обнял парня, да вынужден был сдерживать себя на людях. А каждая встреча с генералом наполняла сердце Виктора непередаваемой светлой теплотой: сразу вспоминался отец, его мудрые наставления. Как бы здорово было, если бы он был жив…

Самолет набрал высоту, и гул моторов стал устойчивым, менее надрывным и надоедливым.

Пятнадцатого ноября по приказу Верховного Иван Владимирович Тюленев и командующий Северной группой войск генерал Масленников вылетели в Москву с докладом.

Лететь в столицу напрямик было нельзя, отправились через Баку, Астрахань, Куйбышев. Садился самолет на временные полевые аэродромы, затерянные среди равнинных полей России.

Готовя план дальнейших наступательных операций, который Тюленев должен был вынести на рассмотрение Ставки, перебирая в памяти события минувших дней, подвергая критическому анализу итоги боев под Владикавказом, он приходил к выводу, что результаты могли быть более ощутимыми. Разумеется, если бы контрудар по врагу был бы нанесен всеми частями Северной группы, которые находились в зоне боевых действий. Можно было, конечно, и не теребить душу запоздалыми упреками — враг разбит, отброшен, понес большие потери, и, судя по всему, в ходе битвы за Кавказ наступил наконец долгожданный перелом. Тем не менее Тюленев никогда не успокаивался, если чувствовал, что были допущены ошибки, что была возможность сделать что-то лучше, результативнее.

Истомились в дороге, прежде чем под крылом самолета мелькнули тусклые посадочные огни Центрального военного аэродрома.

— Вот и снова в Москве, — заметил Тюленев Ивану Ивановичу Масленникову.

Несмотря на поздний час, тотчас же отправились в Кремль.

Сталин принял их сразу. В его просторном рабочем кабинете не было никого. На этот раз Верховный сидел за большим столом, на котором была развернута, как скатерть, карта, и он что-то отмечал на ней карандашом. Рядом стоял стакан чаю, на пепельнице лежала забытая на время трубка, из которой струился тонкой нитью сизый дым.

Верховный поднялся, неторопливо направился навстречу гостям и приветливо поздоровался; у него было хорошее настроение, что случалось весьма редко, и он этого не скрывал, смотрел мягко, с едва уловимой улыбкой, застрявшей под густыми усами.

Сталин велел как можно подробнее проинформировать о положении на Кавказе. Иван Владимирович поведал со всеми подробностями о том, как мужественно сражались воины и народные ополченцы, партизаны и жители Кавказа. Верховный слушал внимательно, чуть наклонив голову, затем выпрямился и, вполне удовлетворенный сообщением Тюленева, сказал:

— Хорошо! Зайдите потом к товарищу Щербакову, пусть сообщат в сводке Совинформбюро…

Александр Сергеевич Щербаков, помимо того, что был секретарем ЦК и первым секретарем Московских комитетов партии, начальником Главного политуправления Красной Армии, еще и руководил Совинформбюро.

— Закавказскому фронту скоро будет легче, — сказал Сталин. — Мы намерены в ближайшее время разгромить врага на Волге. Крепость на Тереке выдержала атаки гитлеровских танковых колонн, волжская твердыня все еще находится в огненном кольце.

Он прошелся по кабинету, задержался и склонился над картой, словно не терпелось ему сделать на ней пометки; затем отошел от стола, медленно, будто с неохотой, поднял темные глаза на Тюленева.

— Враг отчаянно пытается захватить Сталинград, — продолжал Верховный с присущей ему неторопливостью, — но встретил невиданную стойкость воинов, защитников города. Нам известно, что немецкое командование приняло решение перебросить на Волгу часть соединений с Кавказа и тем самым усилить сталинградскую группировку. Замысел противника Верховным Главнокомандованием разгадан. — В кабинете было тихо. Сталин сделал шаг-другой я после недолгого обдумывания добавил: — Перед войсками Северной группы, — он повернул голову к генералу Масленникову, — стоит ответственная задача. Активными действиями сковать все силы первой немецкой танковой армии и не дать немецко-фашистскому командованию осуществить широкие переброски войск из группы армий «А» под Сталинград.

Иван Владимирович не раз задумывался над тем, что два крупных сражения, Сталинградское и Кавказское, тесно взаимосвязаны, несмотря на то что разделяло их немалое расстояние. И дело тут не только в том, что оба сражения ведутся одновременно. У них едина судьба — герои-сталинградцы оттягивали на себя силы гитлеровцев, предназначенные для завоевания Кавказа, но и неудачи на Тереке и Туапсе принуждали немцев поворачивать дивизии, шедшие на штурм волжской твердыни, в предгорья Кавказа.

Думая обо всем этом, Тюленев задерживал свое внимание на странных словах доклада, который Верховный сделал 6 ноября на торжественном заседании, посвященном 25-й годовщине Октября. Неужто Сталин и теперь считает, что продвижение немцев в сторону нефтяных районов СССР является не главной, а вспомогательной целью? Как же так? Разве ему не известны истинные намерения гитлеровцев?

«В чем же в таком случае состояла главная цель немецкого наступления? — развивал свою мысль Сталин. — Она состояла в том, чтобы обойти Москву с востока, отрезать ее от волжского и уральского тыла и потом ударить на Москву. Продвижение немцев на юг, в сторону нефтяных районов, имело своей вспомогательной целью не только и не столько занятие нефтяных районов, сколько отвлечение наших главных резервов на юг и ослабление Московского фронта, чтобы тем легче добиться успеха при ударе на Москву. Этим, собственно, и объясняется, что главная группировка немецких войск находится теперь не на юге, а в районе Орла и Сталинграда».

— Учтите, — подчеркнул Сталин и строго посмотрел на генералов, как бы давая понять, что речь идет о весьма важном нюансе, которому в этом ответственном деле он придает особое значение, — нам не выгодно выталкивать противника с Северного Кавказа, а выгоднее задержать его там, с тем чтобы ударом Черноморской группы осуществить его окружение и уничтожение.

Тюленев понимал: слишком велико значение такого крупного окружения. Дело в том, что в полосе Закавказское го фронта действовало около девяти процентов всех пехотных и более шестнадцати процентов всех танковых соединений врага. Разумеется, разгром северокавказской группировки противника явился бы сильнейшим ударом по военной машине фашистов.