Костры на башнях

Первый раз ее держали в одиночной камере, а в соседней пытали женщину — крики доносились ужасные. Женщина так кричала, что кровь стыла в жилах Тани. Господи! Что они с ней делают, изверги?! Минут через десять — пятнадцать, когда наступила мертвая тишина, повели туда а Таню. В дверях они встретились: это была совсем молоденькая, тонкая, как тростинка, девушка. Изо рта у бедняжки шла кровь, платье на ней было разорвано, свежие кровавые следы виднелись на оголенных плечах. Два гестаповца держали ее под руки, девушка не могла идти, ноги ее подкашивались, глаза застыли в безумном ужасе.

Таня с трудом справилась с тошнотой, вошла в комнату, глянула на палача — что это за зверь такой! Следователь, тот, что должен был ее допрашивать, сидел за столом с сигаретой в руке: перетрудился, гад, как же! — перекуривал. Лицо его не было свирепым, как предполагала Таня, напротив — лицо его было холеным, благообразным, и это удивило ее, даже разочаровало. Он был в белой рубашке, в галстуке, в темном кителе с повязкой со свастикой на рукаве. В темном углу, устало откинувшись на спинку стула, сидел еще один тип. «Ага, — сообразила Таня, — этот, что напротив сидит, будет мирно расспрашивать, а тот, другой, станет кости ломать. В паре работают».

Следователь, усадив Таню напротив, долго и внимательно ее рассматривал. И она смотрела ему в глаза — неужто и он из крови и плоти людской?! И разве ей понять, о чем он думает, этот благообразный на вид фашист? Есть ли у него обычные человеческие чувства?

— Прохорова? — спросил он.

Таня, тревожно замеревшая на стуле, ответила не сразу.

— Да, Прохорова.

— Вы замужем?

— Да.

— Кто ваш муж?

— Как кто?

— Где и кем работал? Как фамилия, имя?

— Прохоров… Александр… А зачем вам? — спохватилась Таня, чем-то подозрительными показались ей слишком простые вопросы: может быть, волнуясь, она не замечает подвоха?

— Рассказывайте о нем, — с подкупающей простотой предлагал фашист и убирал с подчеркнутой галантностью сигарету в сторону, чтобы не дымила ей в лицо. — Говорите. О работе, обо всем.

— Что рассказывать? — сердилась Таня, не зная, как вести себя: вроде бы ничего важного не станет выдавать, а язык едва поворачивается, совсем не хочет отвечать. — Работал на шахте. Рабочим…

— Он воюет здесь, в горах?

Таню удивил вопрос.

— Не знаю, — поспешила ответить она, но еще больше выдала себя — никак не могла справиться с волнением. — Может быть, в горах. Откуда мне знать.

Фашист улыбнулся, как будто вздумал с ней заигрывать.

— Вы напрасно волнуетесь. Отвечайте спокойно. Рассказывайте о муже, о себе. Как вы познакомились, как вы жили с Прохоровым. Мне все интересно. И не надо волноваться.

— Вам-то зачем про нашу жизнь знать? — Таня невзначай повернулась к притаившемуся в темном углу другому фашистскому инквизитору — его присутствие нагоняло на нее страх.

— Интересно, все интересно, — на холеном лице немца прорезалась снисходительная улыбка, и тонкие морщины поползли от широкого рта по гладко выбритому лицу, как разводы по воде, когда бросишь камень и потревожишь ее гладкую поверхность.

— Как все, так и мы. Жили, здравствовали…

«Что это он разговаривает со мной, как с дурехой? — спохватилась она. — Что темнит?»

— Вас не ваша жизнь интересует. Не для этого явились к нам непрошенно. Время теряете. Ничего не выйдет.

— Вот как, — отметил он вроде бы с удовлетворением. — А я считал, что мы побеседуем по душам. Тогда поговорим в другой раз.

— Нет-нет! — тревожно поспешила отказаться Таня. — В другой раз будет то же самое. Спрашивайте сейчас. Закончим…

— Мне нужно ваше полное доверие, — мягко заметил немец. — Иначе разговор не получится. Я хочу, чтобы вы мне поверили и рассказали о себе, о муже. Все, что вы знаете. Но лучше поговорим в другой раз, когда вы успокоитесь.

В другой раз он снова расспрашивал о муже, даже об интимной жизни. Он так и спросил ее: вы, мол, хорошо жили, с мужем, любили его? Таня терялась в догадках, что нужно следователю, нервы ее натянулись как струны. Ей казалось, что она не выдержит и вот-вот раскричится. Господи! Что ему нужно от нее? Какое ему дело: хорошо ли ей бывало с Сашей? Есть ли у нее от него дети? Нет! Тогда почему нет детей? Кто в этом виноват? Были ли они друг с другом откровенны, доверяли ли друг другу самое сокровенное? Господи! Ни одного путного вопроса. Он будто нарочно расспрашивал о таком, чтобы вывести ее из себя. Неужто и ту бедняжку о таких глупостях расспрашивал? И Маргариту Филипповну, и других? Или к каждому арестованному у него другой подход?

Что же хотят от нее фашисты? Неужто снова станут расспрашивать о муже? Уж очень подозрительным кажется их интерес к Прохорову. Да не попался ли Саша в плен, не наболтал чего лишнего от страха? От такой догадки духом упала.

— Шнель! Шнель! — поторапливал конвойный.

— Чего толкаешься? — огрызнулась Таня.

А через минуту ее ввели в знакомую комнату.

— Сегодня будем говорить начистоту? — начал следователь, с невозмутимым спокойствием допрашивающий ее каждый раз. А второй фашистский инквизитор присутствовал на своем привычном месте, как дамоклов меч, для острастки.

Таня вымученно вздохнула: «Долго ли будет продолжаться одно и то же? Чего медлит? Спрашивал бы конкретно, чего хочет от меня?»

— Хорошо, тогда я скажу. — Лицо его стало строгим, холодным. — Ваш муж, Александр Прохоров, сообщил нам, что вы учительница… Вы — коммунист? — спросил он вдруг и преднамеренно замолчал, испытывая особое удовольствие от того, что молодая женщина мгновенно поменялась в лице: «Значит, верно, Саша попал в плен».

Таня поднялась, казалось, намеревалась броситься на него и схватить за горло.

— Не-ет! — вскрикнула она; лицо ее перекосилось от ненависти и боли. — Не-ет! — Она рухнула на стул в обмороке.

Перепала работа и второму фашисту, он поднес воду в кружке, постоял, похлопал Таню по щеке — несильно, приводя в чувство. Таня сделала глоток, другой, холодная вода привела ее в чувство.

— Я забыл вас предупредить, — продолжал немец допрос. — Советские войска в горах разбиты, ваш муж попал в плен.

— Можете не продолжать. Я вам все равно не верю. Мой муж… Что вы знаете о нем? Ничего.

— Вы так считаете? — усмехнулся немец — его забавляла уверенность женщины.

— Он ничего вам не скажет. Ничего! Ничего! Вы не сможете его запугать. Не старайтесь.

— Похвально! Очень похвально, что так уверены в муже. Гут, — как бы самому себе заметил немец и встал, прошелся на небольшом пятачке у стола. — Наверно, любите? — спросил он так, будто завидовал. — Гут! Это хорошо. — Он вдруг стал применять в разговоре немецкие слова, и в голосе его стало просачиваться легкое волнение. — Зер гут! — Немец, думая о чем-то своем, напряженно смотру перед собой.