Кракатук
Шрифт:
И вот немногим позже я предстала перед выходом. Ключ оглушительно громко повернулся в замке, звук повторился в коридоре эхом, от которого Фрита наверняка проснулась, но отступать было поздно, – я уже давно и не раз себя в этом уверила. Торопливо перевалив через порог, я выскочила наружу. Ночь забрала меня в свои колючие объятья, будто только того и ждала, но я не стала её отстранять, хотя мысли о возможных последствиях принялись возвращаться ко мне всё чаще и чаще. До последнего я гнала их прочь, до последнего думала об Огоньке и о том, что он мой лучший друг.
Так, нелепо скользя по обледенелым ступеням и только чудом не опрокинув кресло, я спустилась с крыльца и устремилась к калитке. Поседевшая от мороза задвижка нехотя отошла в сторону, – и уже не только моя комната, но и весь
Пока я пыталась сообразить, как проще всего добраться до леса, ветер принёс со стороны шипящих елей несколько пригоршней снега, а затем стих и обратился в мягкие пушистые снежинки, похожие на беленьких шмелей.
Очень скоро позади вспыхнул свет. Я поняла это по отсветам на плечах. Значит, загорелся светильник около входной двери.
Судорожно надевая варежки и тараща в пустоту глаза, я заспешила прочь, вверх по накренённой улочке. В какой-то момент одинокий вой собаки резко оборвался. Не знаю отчего, но столь внезапно возникшая тишина насторожила меня сильнее прежнего и заставила ускорить темп. Теперь я слышала лишь себя, своё сбивчивое дыхание и своё сердце. А ещё я слышала дом.
– Мари! – кричал голосом Фриты он мне вслед. Округлые окна вспыхивали один за другим, но их слабый свет больше до меня не дотягивался. Одинокая девочка-инвалид теперь была ещё более одинока, чем когда-либо прежде.
Я не знала, ждал ли меня Огонёк, видел ли он моё сообщение, догадывался ли о том, что я к нему спешу; потому решила добраться к лесу напрямик, сквозь самые глухие улочки. Мой путь проходил мимо старенькой школы, в которой я училась, и заброшенной церкви. Не самая приятная дорога. Она полна ям, колдобин и тьмы, но дорога эта самая короткая. По крайней мере, мне так тогда казалось.
ДЕЙСТВИЕ 5
Улица Хей Бакке (28 ноября 1984 год, 23:52).
Скогвинд – город какой-то жалкой горстки улочек, сплетённых, однако, в довольно своеобразный, сложный узор. С высоты птичьего полёта он и вовсе напоминает перезрелый гранат, стороны которого давно уже готовы разорваться на части. Кое-где улочки округлы, параллельны друг другу, а где-то и беспорядочно разбросаны. Но беспорядочность эта – не более чем умелый морок, навеянный безызвестным архитектором. Есть на самом деле во всей этой причудливой мешанине что-то осмысленное и даже немного пугающее. Возможно, когда-то каждая улица имела своё скрытое значение, свой смысл… познать который, впрочем, теперь не представлялось возможным.
К слову, столь странная планировка сложилась не сразу. Поначалу наипростейшая, – крест накрест, – она медленно, но верно полнилась событиями и, конечно же, строениями. Одни здания сносились для того, чтобы на их месте пролегли дороги, прочие же, напротив, возводились на месте пустырей. Так, слой за слоем, история за историей, Скогвинд стал собой – непохожим ни на один прочий городом; нелюдимым и одиноким, хранящим в себе бессчётное множество тайн.
Взять хотя бы восточную часть. Есть там одна небольшая речушка – Блод Гиант. Рядом с Блод Гиантом, или Теречью, как привыкли называть водоём местные, ничего хорошего быть не могло, а потому, естественно, ничего хорошего там и не было. В реке не водилась рыба, потому что вода в ней была всегда мутная, будто забелённая известью, и даже птицы с подозрительной старательностью облетали молочные воды. Всё потому, что место это было, пожалуй, самым мрачным и дурным во всём Скогвинде. Впрочем, вопрос, опять же, спорный. Чего только стоила датированная 1982 годом вырезка о том, как некую безымянную старуху и его старика на Роттепортен начисто обглодало целое полчище крыс, вырвавшееся из подвала. И всё это совершенно с противоположной стороны, на западе!
Сердце замерло, и я невольно приостановилась, когда через дорогу перебежала небольшая юркая тень. Правильно всё-таки тот вредный психолог говорил, – мысли имеют свойство воплощать самые сильные наши страхи в реальность; в ту нашу собственную реальность, которая пугает и сводит с ума. Точнее ведь и не скажешь.
Вспомнилось
даже, как в детстве, в полярные ночи, я часто воображала себе ужасающих монстров, беззвучно затаившихся в затемнённых уголках моей комнаты, представляла их безумные взгляды и ощерившиеся мелкими острыми зубами улыбки. Каждый раз сон покидал меня надолго, – я беззвучно плакала и пряталась под одеялом. И тогда приходил Огонёк. Моя кровать стояла прямо напротив окна, а потому я с лёгкостью замечала светлую кроху в лесу. Я видела Огонёк, и страхи исчезали, будто их никогда не было. Я брала фонарь, и тогда мы подолгу разговаривали. Большей частью обо мне. Я рассказывала Огоньку о том, что происходило со мной за прошедший год, что меня тревожило, и о чём я размышляла. Огонёк помогал мне. Он помогал понять мне саму себя, разобраться в странных мыслях и чувствах, которые иногда брали вверх, и на время принять тот не такой уж и большой мир, в котором я живу.А теперь в беде он сам. Огонёк погас, чтобы загорелся новый. Настал мой черёд помочь другу.
Стараясь не обращать внимания на холод, я медленно подбиралась к перекрёстку, образованному улицами Хэллиг Ланд и Мирь. Мне оставалось лишь преодолеть ещё несколько перекрёстков, миновать пару заграждений и, наконец, оказаться у подступа к лесу.
В какой-то момент взгляд невольно натолкнулся на приплюснутое к земле здание. Эта унылая трёхэтажная груда в полной мере воплощала собой отголоски прошлого столетия, когда в архитектуре того времени присутствовали свои, не свойственные современным постройкам черты.
Серость, уныние и монотонность, убивающие «ненужные» мысли и индивидуальность. Может поэтому я никогда не любила школу. Находясь в ней, мне всегда начинало казаться, будто меня насильно заперли среди пластмассовых кукол, которые вроде бы двигались и говорили, совсем как живые, но уж точно такими не были. По крайней мере, для меня. Я была обёрнута в полиэтиленовую плёнку, через которую могла всё видеть и слышать, но не чувствовать. Излишне понимающие взгляды, уставшие то ли от работы, то ли от жизни учителя, но больше всего – это глупые шутки, от которых хотелось закрыть глаза и уснуть вплоть до конца уроков, – вот образы, возникающие в мои голове при упоминании о школе. Хотя нет, не только они… я соврала, – кое-что мне в школе всё же нравилось.
Бывало, что после уроков мне приходилось подолгу дожидаться Фриту. Тогда я отправлялась в исторический музей. Конечно, небольшой закуток, прежде отведённый для рабочих принадлежностей уборщиц, сложно было назвать музеем, – в нём и хранилось-то разве что пяток наконечников от стрел и полуистлевшие инуитские одежды. Но зато карта Скогвинда – огромная и напрочь выцветшая, закрывающая собой большую часть стены – была его изюминкой.
Фрита задерживалась на своей бесполезной работе, – и тогда я оттаскивала со своего излюбленного места стулья, отодвигала заваленный хламом стол, а после, обернувшись к холсту, подолгу изучала город. Мурлыча себе под нос старенькие песни, я парила над Скогвиндом, запоминала названия улиц и площадей, даже номера домов, и всё пыталась понять скрытый замысел его многочисленных создателей, проникнуться той своеобразной атмосферой, подтолкнувшей их выстроить нечто странное и необъяснимое.
И теперь я пребывала большей частью в собственных мыслях, нежели в реальности; я пересекала пустынные улицы, заполненные едва видимым отсветом снега, и, когда закрывала глаза, то едва ли не воочию видела себя с неба, с того места, откуда прежде рассматривала город. Там, далеко внизу, нещадно скрипя колесом, я пробиралась между угловатыми домишками, огибала заметённые снегом машины, оставленные на окраинах дороги, и без задней мысли уплетала последнее печенье.
Никогда не любила мятное печенье, а уж тем более мятное печенье, зачерствевшее до состояния камня, но голод вкупе с тревогой начисто отмели всякие предпочтения и заставили торопливо впихнуть в себя все имеющиеся запасы. Освежающий привкус мяты оказался настолько сильным, что я даже невольно закашлялась. Прошла минута-другая, а кашель всё не прекращался, и я уже начала проклинать чёртово печенье, пока не осознала, что болезненную эстафету подхватил самый обыкновенный холод, – тот режущий горло воздух, что заставлял вздрагивать меня от каждого приступа, словно бьющуюся в лихорадке мышку.