Кракатук

За тот десяток минут, что я пробыла в пути, снегопад заметно усилился. Пришлось даже натянуть на голову край толстого пухового одеяла. Впрочем, в какой-то мере непогода была кстати, – заметно потеплело, и мороз даже перестал пощипывать кончик носа.

«Главное», – размышляла я, – «чтобы дорогу не замело начисто, и меня не нашли околевшей прямо посреди улицы».

Несколько раз взвизгивали полицейские сирены. Когда они подбирались слишком близко, мне приходилось прятаться за мусорными контейнерами и машинами. Внушительный ком, который я собой представляла, вполне мог сойти за кучу мусора и, наверное, потому меня ни разу не заметили.

Когда видимость стала практически нулевой, я уже оставила позади самый трудный путь, а именно – несколько десятков домов и возвышающуюся над ними школу. Серая верхушка проводила меня одноглазым взглядом небольшого чердака и была такова. Снег смёл её, будто надоедливую кипу невзрачных бумажек и, войдя во вкус, заметался по улочкам разъярившимся зверем. Взметающиеся с крыш и дорог вихри сталкивались друг с другом в неистовой схватке, заволакивали одеяла сырыми комьями и постоянно заставляли меня приостанавливаться. Но всё это было лишь мелочами, которые при желании можно было преодолеть.

«Можно и нужно преодолеть».

Я крепко ухватилась за эту мысль и упорно её не отпускала, боялась потерять в колючем ветре и больше не найти. Метр за метром я продвигалась вперёд и лишь изредка поднимала взгляд на дорогу, чтобы убедиться в правильности выбранного направления.

В один из таких моментов я и заметила его – тощего рыжего кобеля, едва различимого на фоне показавшейся спереди церкви. Пёс стоял в самом центре дороге. Его тело было слегка прижато к земле, а сам он застыл в неестественно напряжённой позе. Потрескивающие снежные колтуны яростно трепали его шерсть, а он просто стоял и смотрел на меня совершенно одичалым взглядом. Всё в этом звере было самым обыкновенным и незапоминающимся, но эти его глаза – бесцветные, переливающиеся яростью и паникой глаза; они поразили меня до самой глубины души.

Зверь стоял ко мне боком. Он совсем не шевелился, но едва я сбросила оцепенение и решилась отступить назад на пару шагов, тут же пришёл в движение. Безмолвной тенью пёс сорвался с места и помчался ко мне.

Я не кричала и даже не попыталась убежать. Лишь успела прикрыть лицо ворохом тряпья, прежде чем облезлая морда приблизилась ко мне вплотную. Я сжалась в единый дрожащий комок и оказалась в полной тьме, в своём крохотном уютном мирке, который должен был спустя мгновение разорваться в клочья и высвободить меня навстречу страшной гибели. И пока это мгновение длилось, даже зажмурившись, я видела осунувшуюся морду зверя, его серый лик, наполненный ужасом и невыносимыми страданиями.

Удивительно, но расправе не было суждено свершиться. Прошла секунда-другая, а всё ничего не происходило. Тогда я выглянула наружу; осторожно, борясь с навязчивым чувством страха, отстранила рукой одеяла. Улица оказалась абсолютна пуста. От недавнего появления собаки совсем ничего не осталось; ни единого следа, – даже снег в том месте, куда ступал зверь, оказался девственно чист, не тронут никем и ничем, кроме самой стихии.

Дрожа и что-то бессвязно бормоча, я медленно посмотрела на церковь – неимоверно старая, с обломанной верхушкой и облупившимися стенами, она представляла собой вид крайне печальный, но и зловещий. И всё же была в ней кроха жизни, лучик, что помог мне стряхнуть с себя оцепенение и последовать к нему.

Дело в том, что все окна церкви источали тёплый живительный свет. При встрече с псом я не заметила янтарных всполохов, но теперь всё моё внимание было уделено им. Свет приковывал к себе взгляд и давал призрачную надежду хотя бы на краткий миг покоя. Он побуждал разыскать его источник.

Надо сказать, не без труда я подобралась к приоткрытым воротам. Металлические прутья угрожающие нависали, извивались и гнулись под действием времени в сторону, противоположную древнему сооружению, но я всё же нашла лазейку. Как раз для меня и моего уродского кресла. Кто-то навещал эти мрачные места. А иначе откуда бы здесь взяться одинокой тропе, которая услужливо провела меня между снежных круч к покосившимся дверным массивам? Всё верно, вариант мог быть только один.

Считанные минуты спустя ступени остались позади, и отступила на время тьма. Я была внутри; обомлевшая, изумлённая, стучащая зубами от холода. Паршивец успел проникнуть под одеяла.

Как же оказалось, свет разливался из множества звериных черепов, устилающих пол в странном, недосягаемом для понимания порядке. Пламя пустых глазниц выхватывало застывшие человеческие силуэты и самого разного вида хлам, рухнувшие перекладины и подпорки, но истинной сути старой церкви они показать не могли. Её можно было разглядеть, лишь привыкнув ко тьме. Какой же была эта суть? Позволь, Дневник, я попытаюсь тебе объяснить.

В просторных прохладных залах царили тишина, смерть и сменяющие друг друга запахи воска, плесени и ладана. Светлое прежде место теперь стало обителью вечных ветров, сквозивших сквозь выбитые стеклянные мозаики, царством вечной тьмы, а так же напоминанием обо всех прошлых грехах и деяниях, приведших это место в столь болезненный упадок. По пыльному полу торопливо постукивали крохотные коготки; невидимые глазу зверьки сновали между однообразными рядами лавок и жутковатого вида манекенами, восседающими на них с унылым видом, да плутали по запутанному механизму внушительного органа, примостившегося у стены. Едва слышные звуки раздавались сразу отовсюду и мешали сосредоточиться. Такой была суть осквернённой церкви, и она стала на время частью меня самой.

Полная тревог и мыслей, я принялась медленно продвигаться к пюпитру, возвышающемуся над застывшим хаосом. Всё пыталась представить владельца этих странных угодий, а попутно осматривала скрытые в сумраках иконы с чужими лицами; наблюдала я и за тем, как на фоне нелепых силуэтов снег срывался сквозь прорехи в высокой крыше и образовывал в углах целые насыпи.

Знаешь, Дневник, чем дольше я смотрела, тем больше замечала. Суть к сути, так сказать. Душа в душу.

Манекены были необыкновенно уродливыми, с ржавыми скобами в местах подвижных связок и чёрной отметиной в виде креста на груди. А ещё у них были божественные лица.

Я вновь оглянулась на иконы. Кто-то небрежно вырезал куски полотна и приклеил их к манекенам; иконам же дал лица знакомых и незнакомых мне ретро певцов вроде Перри Комо и Дина Мартина. Ухоженные лица выглядели не так уж и жутко. Но что насчёт манекенов? Ближайшая ко мне кукла расслабленно сидела на лавке с опрокинутой на изголовье головой, поэтому различить доставшийся ей облик было не сложно. Я вздрогнула и едва не закричала. Голубые глаза смотрели прямо на меня. Меня поразило странное выражение благочестивого лица и его бездушный взгляд; мне послышался шёпот сквозняка, гуляющего в пустых стенах.

– Кх-кх-кх-х… – внезапно оглушительно захрипело что-то справа от меня. Тонкий кудахтающий голос окончательно выбил меня из душевного равновесия. Резко обернувшись, я задышала часто и глубоко.

Перед самым пюпитром пылало пламя. Разгораясь и разражаясь треском, освещая закопчённые стены и лица святых, оно выхватило из пыльных сумерек зловещую сгорбленную фигуру. Выпученный маслянистый взгляд исподлобья, остановившийся на мне, отозвался ощутимым уколом в сердце и погрузил меня в ещё большую пучину ужаса и безысходности.