Крапивник

Ребята удалились, продолжая спорить об участие в конкурсе.

Эд вернулся к графику, закончил записи, смял бумажку и спрятал в карман. Карандаш вернул владельцу.

— Пошли, солнышко.

Он зашагал к выходу.

Я на секунду задержалась. Красная надпись на листочке привлекала внимание. Поколебавшись лишь секунду, я сдёрнула листок и спрятала в карман в тот момент, когда Эд оглянулся посмотреть, почему я не иду.

…

107. Луна.

…

Мы неспешно шли по улице в направлении дома. Необходимо было зайти в булочную.

Я сосредоточенно смотрела под ноги на потёртую тысячами ног и дождей брусчатку. Мысли об ошибках и намечающемся конкурсе крепко переплетались.

Победить в конкурсе — круто. Провалиться на простых экзаменах — позор.

Я опозорила не только себя, но и Эда. Показывает он это или нет — он переживает и расстроен.

В каком-то смысле это позор даже для мамы. Но она не придаёт магии такого значения, как Эд.

Не хочу этого признавать, но Джастин прав: я не повод для гордости.

Может, победа на конкурсе это исправит? Пусть не первое место, даже Эд его не занял, хотя казалось бы, кто, если не он… Пусть не второе — Эду я значительно уступаю и в силе дара и в уровне подготовки на момент участия. Но третье-то я могу взять. Должна.

Просто чтоб… не заставить его пожалеть.

Возникло странное чувство, будто я думаю или делаю что-то не так, с лёгким намёком на дежавю.

— Та мазь, которую ты вчера принесла мне, — учитель вдруг легонько ткнул меня в плечо, привлекая внимание.

Я повернула голову, ожидая продолжения фразы. Эд задумчиво потирал кончик носа.

— Хороший состав. Есть кое-какие ошибки, но хороший, правда хороший. Потом обсудим ошибки.

— Ладно, — я вернула взгляд к брусчатке.

— Ты на меня не обижаешься?

— Обижаюсь? — я вскинула бровь. — Ты имеешь ввиду вчерашнее?

— Ну да… я не хотел на тебя кричать.

— Ты больше кричал на маму, — я пожала плечами, меняя траекторию движения и подходя к двери пекарни.

— В этом ты права, — мы зашли внутрь. Эд придержал дверь зашедшей следом бабульке.

Эд указал пекарю на необходимые нам товары и уточнил:

— Ты чего-то хочешь, солнце?

— Таф, — я указала на блюдо со стопкой крупных шариков из сладкого мягкого теста на тонких деревянных палочках. — С какой они начинкой?

— Клубничное варенье.

— Давай-ка их возьмём не здесь. Знаю очень хорошее место.

Пекарь нахмурился услышав такое высказывание, но ничего не сказал. Сложил покупки в протянутый Эдом мешок и обменял на монетки.

Мы с учителем вышли из заведения и двинулись дальше.

Эд мягко потянул меня за локоть в переулок.

— Пошли дворами. Так быстрее за тафами.

Мы шли по узким и не очень проходам между цветными коробками домов. Где было побольше места, возились люди, дети играли, зачастую придумывая правила на ходу.

— Странная игра, — Эд проводил взглядом детей. Они кидались камешками в нарисованные на земле клеточки, выкрикивая при этом случайные, казалось бы, цифры — постоянно разные.

— Там система начисления очков своеобразная, — объяснила я. — Побеждает тот, кто наберёт сто. Надо попадать в разные углы разных клеток. Если промахнулся, очки за следующие попадание снижаются.

— Ничего не понял, но очень интересно. В наше время правила игр были проще: кидаешь камнем в мишень, которую держит друг. Промазал — лох. Попал — крутой. Попал в друга, а не в мишень — встаёшь на его место.

— Суровые игры уличных детей, — усмехнулась я, вспоминая рассказы Эда о его дружбе с детьми-беспризорниками.

— Мы были туповаты для сложных правил, но достаточно изобретательны, чтоб придумать тысячу способов напугать безумного старого алкоголика, — весело заметил Эдмунд и, потерев переносицу, пробормотал. — Да просится мне это на смертном одре.

Эд перебросил через плечо плащ и достал из мешка с покупками батон. Оторвал от него горбушку. Протянул остальное мне:

— Будешь?

Я тоже оторвала кусочек.

Батон вернулся в мешок.

— И… раз уж заговорили о прощении… — держа одной рукой покупки, другой — горбушку, Эд потёр мизинцем нос. — Мама сильно переживала вчера?

Я пожала плечами.

— Наверно. Собираешься извиниться?

— Да должен бы, — кивнул. — Перед тобой вот уже попытался. Не обижаешься?

— Нет, — я перевела взгляд на хлеб, снова вспоминая о "хорошей, но с некоторыми ошибками" мази и о других своих проколах…

Мы шли по неширокому переулку между желтовато-бежевыми домами, по дороге из песка, земли и втоптанной гальки. На такой сомнительной почве, тем не менее, росли одуванчики. Пучки их листьев заполнили пространство у основания стен домов.

— Кажется, эти цветы способны расти вообще везде. Что бы ни случилось, — пробурчала я.

— Пожалуй, — Эд моментально повеселел. — Знаешь, что я сейчас понял? Ты одуванчик.

— Что?

— Ну, на что похоже? — учитель сел на корточки и оторвал один из множества цветов.

— На что?

— На солнышко. А знаешь, на что будет похож позже?

— Одуванчики со временем превращаются в пушистые белые шарики на ножках… На луну?

— Правильно, — Эд отодрал второй цветочек и достал из кармана брюк ленточку. — Завяжи-ка волосы.

Нельзя сказать, что сейчас у меня было настроения дурачиться, но и возражать как-то не хотелось. Я сделала хвостик. Учитель с сияющей улыбкой вдел мне в волосы одуванчики.

— Смотри, — Эд указал на тень. У неё появились рожки, как у бабочки.

— Что ты будешь делать с расчётами? — напомнила я.

Улыбка на лице преподавателя молниеносно разгладилась.

— Переписывать, — Эд провел рукой по щеке, поглядев в сторону. — Выбора нет особо. Но по второму кругу проще. Давай не будем об этом? Всё хорошо. Всё поправимо.

Обойдя ещё пару домов в молчании, мы вышли к дому, из окна которого старенькая-старенькая бабушка в пёстрой косынке, видимая только по пояс, продавала тафы. По пять шариков на палочке.

Здесь лакомство выглядело куда аппетитнее, чем в пекарне — свежее золотистое тесто блестело от масла. Слегка похрустывало, когда клиенты делали укусы. Из повреждённых шариков почти сразу начинал вытекать желтоватый крем.