Крапивник

— Без понятия, но те, что на рубашке — точно нет.

— Ты весь вечер мне об этом говоришь.

— Мне весь вечер они не нравятся.

— Сходи к папе. Пусть он тебе шейный платок завяжет. Может, удобнее будет.

Женщина заглянула в шкаф с вещами сына и достала оттуда нужный предмет.

Эдмунд вышел из комнаты и направился вниз к лестнице на первый этаж, где находились кухня и аптека. Мы за ним. Я — впереди, учитель — сзади — почти наедине со своими эмоциями и мыслями.

— Малой, — из раскрытой двери в комнату старшего брата донёсся зов.

Мальчик сунулся в комнату.

Рыжий парень семнадцати лет валялся на постели с книгой.

— Две просьбы, — он поднял руку с двумя оттопыренными пальцами. — Если уж идёшь вниз, зайди на кухню и принеси мне тортик, ладно?

— Без проблем. Но не жалуйся, если кусок окажется маленьким, — Эдмунд вредно улыбнулся.

— Да ладно тебе, — беззлобно засмеялся старший. — Будь полезным младшим братом или я зря тебя все эти годы терплю?

— Ну да, забыл о твоей вселенской доброте, — младший упёрся в косяк. Такое общение с братом не казалось ему обидным — взаимные подколки, смешные и не очень, были для них нормой и почти никогда не имели цели задеть. — Тогда принесу весь оставшийся торт.

— Это уже лучше, — рыжий задумчиво почесал лоб. — Что ещё? Ах, да! Скажи маме, что у меня светильник трещит.

Младший перевёл взгляд на прикреплённую к стене круглую медную платформу с сияющим кристаллом, заряженным огненной энергией. Он издавал равномерный гул. Как маг огня, мать могла его починить.

— Ладно, — по этому поводу Эд язвить не стал.

— Спасибо, — Карстен снова уткнулся в книгу и махнул рукой, как аристократ, прогоняющий слугу. — Можешь идти отсюда, мой личный раб.

Фыркнув, Эдмунд вышел из комнаты.

Сбежав по лестнице, парнишка юркнул в помещение аптеки.

— Па.

— Сейчас.

Подросток встал у отца за спиной, ожидая, когда тот закончит с поздним клиентом. Аптека должна была вот-вот закрыться на ночь.

Человек вскоре ушёл, растворившись в стене дождя, и мужчина развернулся к отпрыску:

— Чего тебе?

— Платок завяжешь?

Как звали отца я знала — Раймонд. Он подвёл мальчика к зеркальцу и принялся разъяснять ему, очевидно не в первый раз, как завязывается платок.

— Если хорошо вот тут намотешь, можно пуговицы не застёгивать, понял?

— Ага, — худо-бедно, но Эдмунд справился с задачей, чем был очень горд.

— Напомни завтра, чтобы мы с сходили в ювелирный, и заказали тебе заколку, — отец открепил от своего платка серебряную брошь в виде инициалов «Р.Р.». — Пока походи с моей.

— Спасибо.

— Ты купил себе такую? — спросила я, пока отец крепил её к одежде сына.

— Да. Но не ношу. Не нравится, — слышно было, что слова в голе вставали комом.

Вместе с Эдом, почти моим ровесником сейчас, мы сбегали на кухню за тортом в количестве двух кусков и вернулись на второй этаж.

Большой кусок был передан рыжему парню, а маленький Эд унёс с собой.

— Карстен просил передать, что у него светильник трещит, — сообщил Эдмунд, отламывая вилочкой торт.

— Нам не пора? — некое шестое чувство — накал в эмоциях, которыми было окрашено воспоминание — подсказывал, что конец близок.

— Время есть, — с мольбой или внутренней истерикой забормотал Эдмунд. — Минуту… Всего минуту…

Мать, занятая какими-то лентами, крикнула:

— Карстен, выключи пока светильник, я позже посмотрю, ладно? Почитай на кухне.

— Ладно, — донеслось из коридора.

Эд поставил торт на стол возле окна, выходившего на улицу. Вернее это было не окно, а дверь, ведущая на балкон.

— Пойдём отсюда!

— Минуту…

Его мать выбрала синюю ленточку и встала рядом с мальчиком:

— Можем сделать тебе окантовку на воротник куртки. Хочешь?

— Зачем?

— Эд… — я оглянулась на учителя.

— Чтоб быть красивым, — чуть раздражённо ответила женщина. — Неужели тебе совсем нет…

Прогремел взрыв. Стена, общая с комнатой брата разлетелась на куски. Из — за неё вырвались поток пламени и ударная волна.

Всё произошло буквально за мгновение: взрыв, огонь, обломки… мать, отделявшая Эдмунда от стены, инстинктивно обхватила ребёнка, защищая. Взрывом их отбросило к балкону.

Эдмунд слышал звон стекла, спиной и затылком чувствовал удар.

Сильный толчок в поясницу — удар о перила. В глазах у мальчика стало темнеть, но он успел понять, что лежит на балконе, в луже под дождём, отделённый от пылающей комнаты потерявшей сознание матерью.

Что-то белое, вроде магической энергии поплыло перед глазами, но Эд не вполне отдавал себе отчёт об этом — для него мир постепенно преобразовывался в хоровод пятен.

Стало темно.

Далее, сменяя друг друга, мелькнули несколько воспоминаний.

Больница, где восстанавливали Эда.

Наполовину сгоревший дом, от второго этажа которого остались только некоторые стены.

И кладбище. Три гроба. Тела накрыты белыми простынями. Два имели вполне чёткие формы, третье же — полагаю, брата, оказавшегося в эпицентре взрыва — было искорёжено настолько, что я не сразу поняла, с какой стороны ноги, а с какой голова.

Эти воспоминания не были чёткими. Под действиями лекарств и страшных событий, Эд не всё запомнил.

Я не глядела на учителя. Понимала, что если мне просто страшно — ему в десятки раз хуже.

Несколько секунд мрака. Наверное, моё желание перевести дух заставило воспоминания остановиться.

И вот уже столовая академии. Эд шёл меж столов от стойки для выдачи еды. Он выбирал, где сеть.

Длинное помещение с узкими высокими окнами всё было увешано артефактами-светильниками.

В животе возникло тяжёлое холодно ощущение.

Нет, я не начну шарахаться от них, в конце концов, это взорвался не мой дом и не мои родные были в тех гробах. Этих людей я знаю по коротким воспоминания, не более, но…

Перед глазами стоял образ отца. Его экспериментальный артефакт. И взрыв. Это я видела в настоящем.

Тёплая ладонь легла на плечо:

— Испугалась? — учитель смотрел виновато. Было ясно, что ему тяжело, но, несмотря на это, ярче всего с лица читалось беспокойство.