Краш-тест

А. С. Пушкин

Буи джуи Мулиён…[2]

Рудаки

*

Вихря пены, снеговала
Первобытное родство —
Плач гиены, вой шакала
Уй-я, ой-я, у-о-о!


Стонут ведьмы, лают черти,
Совершая ведовство,
И звучит из круговерти
Уй-я, ой-я, у-о-о!


Чуть поодаль друг от дружки,
Ухом, вещие, чутки, —
«Буря мглою» – слышит Пушкин,
«Буи джуи» – Рудаки.


Изнывая, мрево злое
Застилает небосклон:
Буря мглою небо кроет,
Буи джуи Мулиён!

ДУШАНБЕ I

* * *

Поэзия жутка, как Азия,
Вся как ночное преступление.
Души и тела безобразия
Дают в итоге накопления.
В ночном лесу, в кустах репейника,
Разбойник режет коробейника.


На окровавленное лезвие
Гляжу, терзаю, рву и рушу
И в сотый раз в огонь поэзии
Швыряю собственную душу.
Воссоздается и сжигается
Душа, и вновь воссоздается…
А в результате получается,
Что ничего не остается.
Вернее, остается пошлая
Сентиментальность и усталость,
А с нею устремленность в прошлое,
В то, что лишь в памяти осталось.
Так звездочка, в ночи летящая,
Искристый след по небу стелет,
В себе сжигая настоящее
И в будущем не видя цели.
Себя всю обращая в бывшее,
В шлак мертвый, в косную породу —
В иных мирах когда-то бывшая
Живой пленительной природой.

* * *

Такой обычный город,
Как тыща городов,
Лишь только в небо горы
Торчат до облаков,
Да мутные арыки
Мне душу бередят,
Да сонные таджики
На корточках сидят.

* * *

День, утомленный сонной ленью,
Вдруг опускает повода,
Я снова пропустил мгновенье,
Когда рождается звезда
И возникает в тихой дали
Еще синеющих небес
Та звездочка, нежней печали,
И месяц тонкий, как порез.

* * *

Я малой тучки не видал
На небе выпуклом, как клизма.
Не небо – просто идеал,
Апофеоз соцреализма.
А на деревьях пыль пудовая,
И по бульвару, глядь-поглядь,
Одета в платьице не новое,
Идет накрашенная блядь.
Она приезжего морочит,
И говорит, что, мол, не хочет,
И смотрит ласково на парня
Сквозь дымчатые очки…
А лето всходит, как опара,
И лопается, как стручки,
Ах, это лето, в платье стираном,
В широком жестком кушаке,
И пахнет пивом и сортирами
В провинциальном городке.

* * *

И отдаленных гроз
Тоскливая зевота,
И терпкий запах роз
Смешался с женским потом.
И, похотью пьяны,
Сомнительные пары
Из душной чайханы
Выходят на бульвары.
Ведь можно звездам голым
Гулять по небесам,
А если звезды голы,
Чего стесняться нам?
Небесные стекляшки
Трясутся, как стиляжки,
Вся ночь распалена,
Показывает ляжки
Бесстыжая луна.
И звездочка-подросток
В накидке голубой
Спешит на перекресток,
Чтоб торговать собой.
О, как я прост и скучен,
Как ты, и ты, и ты…
Но мир сегодня скучен
До жуткой тесноты.
И я лежу разутый
И кровью налитой,
И я, как все, опутан
Коровьей теплотой.
А что мне в этой девке,
Чего ищу впотьмах
В косых ее гляделках,
В пустых ее глазах.
Но душно пахнет потом,
И запеклось вино,
И встать мне неохота,
Чтоб растворить окно.

* * *

И снова рядом у кого-то,
Кто не мечтал и не хотел,
Вся жизнь из пошлых анекдотов
И нелюбимых дел и тел.
Все та же скука дождевая,
Все та же злая боль в груди —
И мертвый я, а ты живая,
Но мне приказано: гляди!
Как будто к креслу привязали,
Иначе б я сбежал давно,
И крутят в опустевшем зале
Для одного меня кино.
И вижу землю я и небо,
Но точно знаю – это ложь,
Нелепица, пустая небыль,
Которой слов не подберешь.
А всё что было, всё что было,
Людская речь передала
В прозрачном слове – полюбила,
В неясном слове – умерла.

* * *

Молчанье гор и ропот вод,
Земля как спящая красавица,
И черный низкий небосвод
Чуть-чуть волос моих касается.
Из черноты во весь накал
Сияют желтые и белые…
Как будто всадник проскакал
И яблоки рассыпал спелые.
Не я ль от счастья замирал,
Любил его, ему завидовал,
Когда он яблоки терял,
Когда небрежно их раскидывал.
Промчался конь, и нет коня,
Не видно ни вдали, ни около,
И нет давным-давно меня,
Того далекого-далекого.
Лишь только в небе россыпь звезд —
А я лежу в траве растерянный,
С глазами мокрыми от слез,
Как будто звезды мной потеряны.

* * *

Мы жили там, где дровяные склады,
За складами стоял пивной ларек,
А за пивной, к ларьку пивному задом,
Поставлен был гранитный полубог.
Цвел мак на крыше глиняной лачуги,
Ей придавая пасторальный вид.



В пивной гудели целый день пьянчуги,
И громче всех безногий инвалид.
Он отъезжал от алкогольной мекки,
Когда зари бледнела полоса,
И долго-долго голосу калеки
Собачьи отвечали голоса.
Мне этот мир сегодняшнего ближе,
Который раз острей, чем наяву,
Я ощущаю, чувствую и вижу,
Любимая, я этим всем живу.
Мне тычет в нос рукой гранитный идол,
Мне в ноздри бьет сивушный аромат,
Я слышу стук тележки инвалида,
Переходящий в бормотанье мат.
Приходит ночь, и город засыпает,
Но душен нам наш глинобитный рай.
Зной не стихает, а собаки лают,
Я четверть века слышу этот лай.

* * *