Краш-тест

 
Варзобского ущелья
Двадцатый километр.
Неужто возвращенья
Туда сегодня нет?
Неужто прав проклятый
Догматик Гераклит?
Ах как там пахнет мятой,
И солнце не палит!


И там, вцепившись в камень,
Над заводью ключа
Зелеными плодами
Повисла алыча.
В любое время года
Они во рту горьки,
А брошенные в воду,
Стоят, как поплавки.
И листья в сонной лени
Повисли на ветвях,
И каменеет время,
Застывшее в горах.
Застыла тень нечетким
Узором на коре.
В луче застыла пчелка,
Как мошка в янтаре.
И столько там покоя,
Что не течет вода,
И Гераклит такое
Не видел никогда.
Ах, взяться б нам за руки
И так шагать след в след —
Вернуться из разлуки
Назад на десять лет.

* * *

Посвящается Э. Абрамяну

Ты оставил всех нас
Суету нашу, нашу мороку,
Этот наш свистопляс
И выходишь один на Дорогу.
Где ты там в этот миг,
Неудержанный, невозвратимый?
Так же трубкой – пых-пых?
Тот же сдержанный, невозмутимый?
Может быть, никакой
Не тоннель… Ничего не известно.
Может, сад городской,
Может, Азия. Солнце. Сиеста.
Может, это полет.
Возвращение к полной свободе?
Может, Моуди врет,
Просто снова ты в Сталинободе,
Помещенный в те дни,
Когда юность была нашим богом.
Снова сорок в тени
В том саду захолустном, убогом.
За кустами арчи,
Где эстрада, проход тупиковый.
Там знакомый пловчи
Дразнит запахом первого плова.
Там под небом столы,
Кеклик выпучил глаз петушиный,
Сквозь деревьев стволы
Можно видеть предгорий вершины.
Мир похож на арбуз,
На зеленое знамя пророка.
Горы сбросили груз.
Льды исчезли, растаяв до срока.
Жар полуденный, злой,
Тень коснулась стола – и ни с места.
Солнце. Азия. Зной.
Всё застыло. Уснуло. Сиеста.
На деревьях листы
Не дрожат, не трепещут, не дышат.
Кеклик в клетке застыл,
Никого ничего не колышет.
Спят любители нард.
В пыль зарывшись, уснули собаки.
За стоп-кадром стоп-кадр,
И последний – бутылка араки.
Выпьем на посошок
И допьем ее всю без остатка.
Жаль, конечно, дружок,
Что разгадана жизни загадка.
Выпадает орлом,
Сколько раз ни подбросишь монету.
Это к тайне о том,
Что пространства и времени нету.

ДУШАНБЕ II

* * *

Я очутился наконец в том месте,
Где мир кончается.
За домом
Чернеет край земли,
А дальше друг за другом
Стоят рядами горы.
Здесь воздух по утрам так свеж,
Что поневоле впадаешь в детство.
И я живу беспечно как дитя,
Лишь по ночам кричу.
Со мною женщина, которую люблю
На столике альбом и акварель,
Найденная Николой в Эрмитаже.
Изображает светопреставленье.
Так в тысяча пятьсот каком-то там году
Во сне увидел Хиросиму Дюрер.
Прошлым летом
Мальчишки здесь убили человека.
Немногих осудили.
Большинство
По малолетству
Оставлены на воле.
Дети эти
Окрепли за год
И заматерели.
И вот они уверенно шагают.
Все в одинаковых ухмылках,
И лихо шляпы заломив.
Приятель их
Плюет, с балкона свесясь,
По пояс обнажен,
И на груди сверкает медный крестик.

* * *

Я в город юности приехал.
Здесь всё как прежде.
Откуда ни посмотришь —
Видишь горы.
И кажется, до них рукой подать.
И кажется, шагни за поворот,
И, как тогда, дыханье станет ровным,
И надо лишь ускорить легкий шаг,
И встретить звук, и дать ему пролиться,
И звуком переполнится душа,
И в этот миг само собой родится:
«На холмах Грузии лежит ночная мгла…»
Но эти строки написал не я.
И всё случается иначе.
Бродишь, бродишь —
И вдруг наткнешься на тюрьму
Или на старое кладбище.
И не уйти от неотвязной мысли:
Как случилось,
Что всем, кого я знал на свете,
Я оказался должен.

* * *

Мы были молоды, и мир
Казался нам таким зеленым,
И пили мы холодный шир,[3]
Его закусывая ноном.[4]
С тех пор я шир и нон хочу,
И как-то раз без проволочки,
Я сам себе сказал: лечу —
И оказался в той же точке.
Но вышел скверный анекдот:
Всё изменилось в этом мире,
И нон теперь совсем не тот,
Уж я не говорю о шире.

* * *

В наемной тесной комнатушке
Лежу на жесткой раскладушке,
А за окном громады гор,
И сон некрепок мой и скор.
И третью ночь подряд мне снится
То, что должно со мною сбыться.
Так странно. Но об этом сне
Рассказывать не нужно мне,
Неловко как-то, неуместно,
Вам это знать неинтересно…
Вы б знать хотели не о том.
А то – узнаете потом.

* * *

Она составлена из множеств…
Событий, обстоятельств, лиц,
Убийц, подвижников, ничтожеств,
Деревьев, трав, зверей и птиц.
Она вмещает этот город,
С которым мы с тобой на ты,
Где сдвинутые к краю горы,
Лежат на блюде, как манты.
Она как солнышко в платанах,
Как с гор бегущая река,
Твердящая нам беспрестанно…
Но мы не помним языка.
А вспомнить, между прочим, просто —
Быть только нужно ей под стать.
Она как небо и как звезды
И как стремление летать.
А горы рыжие, и лето,
И щебет птиц и речь ручья —
Ответ на наше: «Ты ли это?» —
«Не сомневайтесь, это я!»

* * *

Время ливней и время тоски.
Время линьки. Линяют носки.
Павильоны, лотки, балаганы…
Дождь молотит три ночи без сна,