Крепче брони
Шрифт:
И вот скоро в бой. Может, на тех горах, что впереди, и придется встретиться с врагом. Жаль, не смог познакомиться с каждым бойцом поближе. Правда, за эти дни он все же успел присмотреться, поговорить с ними. По-юношески ершистые, знающие себе цену, они встретили нового командира несколько настороженно, изучающе. Но ему, как и им, было девятнадцать. Как и они, он стремился на фронт, чтобы отомстить врагу за поругание родной земли и страдания советских людей. И настороженность быстро сменилась взаимным уважением. Василий видел, что на этих, внешне порою грубоватых и острых на слово, но таких непосредственных
Такие мысли занимали командира взвода, когда подходили к хутору Дубовому. Здесь всех командиров вызвали к комбату.
Капитан Суховеев поставил батальону задачу на оборону и тут же распустил всех к своим подразделениям.
По полку был объявлен двухчасовой отдых. Взвод Кочеткова расположился на северо-западном скате высоты 180,9, километрах в двух от Дубового.
Бойцы поснимали оружие, кое-кто даже сбросил сапоги, расстелив под солнцем влажные от пота портянки. В холодок бы! Но вокруг ни одного деревца. Только каменистая почва под ногами, а впереди высокая, крутая гора.
Но отдых есть отдых. Когда пройдены многие десятки километров, он особенно дорог.
Утомленные долгим маршем и жарой, бойцы не думали о пище, но, когда от котелков повеяло духовитым запахом супа, каждый понял, как он проголодался.
Первое ели молча, жадно. Только когда ложки зазвякали о пустые котелки, начали раздаваться шутки.
— Вот заберемся на эту горку и пойдем, пойдем… Узнает фриц, что мы десантники, и давай драпать. Аж до самой неметчины…
— А ты не слыхал такую поговорку: «Не хвались, идучи на рать…»?
— Это не про нас!
— А мне очень хочется побывать в Берлине. Есть дело до самого Гитлера…
— Ого, куда закинул!
— Душа кипит… А родня ему — паршивая собака.
— Миша, когда дойдем до твоей хаты, ты угостишь нас крепкой украинской горилкой. Весь взвод!..
Михаил Степаненко отложил ложку, задумался.
— Так надо ж дойти еще! А дойдем — в обиде не будете. У меня мама такие вареники умеет делать — язык проглотишь.
Кочетков прислушивался к этому балагурству. Ему тоже хотелось вставить словцо, но сдерживался. А про себя думал: «С таким народом воевать можно…»
Над головой продолжала кружить «рама». На нее никто не обращал внимания. Она сопровождала полк от самого Дона и всем порядком надоела.
На второе была пшенная каша с салом. Парни еще больше повеселели.
…Первая мина прилетела, когда они еще не успели разделаться с обедом. Потом вторая, третья… Это было совсем неожиданно, потому что о близости врага вроде бы еще ничего не говорило. Но мины рвались на склоне высоты, поднимали столбы дыма и пыли совсем рядом, а над головами с визгом летели осколки. Послышались крики раненых.
— Ложись! Рассредоточиться! Всем окапываться!
Кочетков пожалел, что не прервал отдых раньше. Успели бы хоть немного зарыться в землю. Кто знал?..
Обстрел между тем становился все интенсивней. Из-за гребня высоты с воем неслись вражеские мины, и казалось, что каждая твоя…
Обстрел прекратился только к вечеру.
Оглушенный близкими
разрывами, полузасыпанный землей и мелкими камнями, командир взвода поднялся и, пошатываясь, пошел по участку обороны.Впору было растеряться. Первая встреча с еще невидимым противником — и столько потерь. Но было не до переживаний.
— Раненых перевязать! Продолжать окапываться!
Решительный голос командира заставил бойцов взять себя в руки. Они усердно заработали лопатами.
Обошел участок обороны, поговорил с бойцами, отдал распоряжения. Пулеметчик младший сержант Павел Бурдин по возрасту самый старший во взводе. Может быть, потому к нему так и тянулись бойцы. А Бурдин, вероятно, чувствовал это и старался держать себя степенно, был рассудительным:
— В землю, в землю, хлопцы, она не подведет.
Десантники настойчиво вгрызались в гору. Но каменистый грунт не особенно поддавался. Наступила глубокая ночь… Василий тоже в поте лица работал лопатой и по себе чувствовал, что люди выбились из сил.
— Кончай работу, перекур!
…Скоро уже утро. Что принесет новый день?
Надо хоть немного поспать. Но не до того. Кочетков достал из полевой сумки блокнот-книжку командира, включил карманный фонарик и начал писать письмо матери.
«Дорогая мама!» — и задумался, о чем писать дальше.
О том, что только прибыв на передовую, они попали под минометный обстрел и многие бойцы взвода вышли из строя? Что мог пострадать и он, Василий? Нет, нет! Мать и без того все время переживает за него…
Василий представил ее: хлопотунья-труженица, которая одна сумела поднять на ноги всех сыновей, и ему захотелось чем-то ободрить ее, сказать ей что-то такое, чтобы она была довольна своим старшим… Но нет, порадовать мать пока нечем. И Кочетков потушил фонарик.
Едва засветился новый день, 16 августа, как немцы начали артиллерийский обстрел. Склон высоты окутался дымом и пылью. Но за ночь гвардейцы сумели окопаться. А прямое попадание снаряда в окоп — редкость.
Вскоре показались и вражеские цепи. Это была первая атака.
…Немцы все ближе и ближе. Они надвигаются с вершины высоты, ведя огонь на ходу. За первой цепью вторая, третья.
От окопа к окопу передается команда взводного:
— Без моего приказа не стрелять!
Вражеские цепи в нескольких десятках метров.
Немцы идут самоуверенно, будто перед ними никого нет.
И наконец:
— По фашистским гадам — огонь!
Рядом с Кочетковым длинными очередями заговорил пулемет. Это Павел Бурдин отводит душу. А стреляет он без промаха. Бурдина дружно поддержали стрелки, автоматчики.
Первая цепь врага стала быстро редеть. Потом смешалась. Вторая по инерции катится вперед. Но вот остановилась и она. Не выдержав уничтожающего огня гвардейцев, враг дрогнул, побежал вспять, бросая оружие и раненых.
Не менее двух взводов было скошено метким огнем.
После отражения первой атаки Василий Кочетков все же решил написать письмо домой — единственное, которое получила мать от своего сына с фронта.
«Дорогая мама! — начал он на новом листе блокнота. — Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Сидим в окопах, а фашисты от нас в тридцати метрах. Но обо мне не беспокойся. Биться будем до конца…»