Крепость
Шрифт:
«В основном, это своего рода «кустарниковая война»- врывается 1-А в мои размышления, – «В принципе довольно трудно понять, почему союзники выбрали эти места. Вероятно, они полагали, что быстро проскочат их и выйдут на открытое место.»
Снова хватается за воротничок, теперь уже пальцами обеих рук. Затем бросает на меня испытывающий взгляд: «Хотите еще?».
Желая до конца подержать удачу за хвост, киваю: «Осмелюсь нижайше просить господина майора…» – «Вот здесь, на изломе дюн, на западном участке, противник почти не понес потерь. Они без труда доставили на сушу свои плавающие танки, бульдозеры и крупные пехотные соединения. Здесь повсюду дюны. И они хотели просто проскочить их по прямой – от Карантана до Лессэ. Не слишком далеко. По дороге – 28 километров, по воздуху
Далее на запад – на Пойнт-ду-Хок стояла мощная артбатарея, отлично укрепленная, но не участвовавшая в бою. Вероятно в первые же минуты уничтоженная бомбами или огнем корабельных орудий. Вам наверное известно какого калибра орудия стоят на линкорах?» – «40,6 см» – «Вполне годится для стрельбы прямой наводкой. А у эсминца 12,5?» – «12,7» – отвечаю и ощущаю прилив гордости за то, что тоже могу легко сыпать цифрами.
«12,7» – отвечаю и ощущаю прилив гордости за то, что тоже могу легко сыпать цифрами. «А еще эти их ракеты! У них, наверное, имеются настоящие ракетные корабли. Никогда раньше о таких не слышал. Эти господа горазды на выдумку. Здесь, у Вирвиля и Колевиля у нас были сильные позиции. Поэтому у противника здесь были серьезные потери. Много десантных кораблей валялось килем вверх, плавающие танки утонули. – 1-А скользит ладонью по местности западнее Канна, – Если они здесь прорвутся, тогда – спокойной ночи, малыши! Еще одних ловушек, второй линии обороны, у нас нет. Полуостров Котантен уже отрезан, падение Шербура – это лишь вопрос времени.»
Кажется, 1-А завершает свое изложение. Он садится на складной стул и закидывает ногу на ногу. Затем смотрит на наручные часы, и я выражаю ему свою благодарность: «Все ваше время занял сверх меры… Очень признателен… Попытаюсь все сделать наилучшим образом.»
В следующий момент 1-А интересуется, куда я теперь направляюсь. Не осмеливаясь сказать «В Брест!»,отвечаю: «Дальше – в направлении Канна, господин майор!» – «Тогда дождитесь темноты. Вам предоставить место для отдыха?» – «Покорнейше благодарю, господин майор! Мы неплохо устроились в машине.» – «Как хотите. Здесь достаточно крестьянских домов.»
Еще раз «Покорнейше благодарю!», затем под козырек, рукопожатие и опять под козырек. «Осторожно, ступеньки!» – последнее, что слышу от него.
Едва отойдя от дома, протираю глаза: местность, усаженная деревьями, залита солнцем. Все дышит миром. На переднем плане стоят яблони, с темно-зелеными падающими тенями в пышно зеленеющих луговых дорожках, невысокий холм с проплешинами полей. Ни следа войны. Все словно спит. И тут, вдалеке, застучал пулемет. Этот одинокий стук звучит беззлобно.
Но вот слышно: гул с неба – на этот раз, слава Богу, довольно далеко.
Продолжать поездку сейчас было бы самоубийством. Потому присаживаюсь с мольбертом на заборчик, огораживающий выгон, и начинаю писать акварелью пейзаж. Яблоня дарит мне полутень. Не проходит и четверти часа, как над головой раздается рев и вой. Слышу молотящие воздух звуки выстрелов и вижу, как недалеко от меня на землю кружась, падают ветки с листьями.
Как внезапно налетел этот ужас с неба, также быстро он и исчез. Но все мое тело обмякло от поразившего меня смертельного ужаса. Позади меня, метрах в двадцати, кто-то кричит. Он дико жестикулирует и орет что-то во все горло. Наконец до меня доходит смысл его слов: «Вы совсем спятили!»
Это мне? Да! Какой-то обер-лейтенант, пехотинец, судя по форме, подбегает ко мне и кроет последними словами за то, что мои бумаги это отличный ориентир для вражеских
пилотов. Нужно отставить эту чепуху. Проходит какое-то время, пока до меня доходит, что под словом «чепуха» подразумеваются мои рисунки.Изображаю полную подавленность и смущение в качестве извинения. Меня так достают его крики, что, в конце концов, бросаю: «Нет больше средь людей любви…» – «Это вы чертовски верно подметили!» – язвит обер-лейтенант. К моему удивлению, он присаживается рядом и разглядывает мои свеженарисованные акварели. При этом держит их почти вертикально. «Хотите, верьте – хотите, нет – они охотятся за каждой тенью. Такого еще не было. Будьте предельно внимательны! И не ходите одной дорогой. Эти парни интересуются протоптанными дорожками. И от вашей реакции может зависеть ваша жизнь.
Поскольку слушаю его, открыв рот, обер-лейтенант продолжает: «Ночью мы оставили телегу с хворостом, а днем они налетели на нее, словно с цепи сорвались. Им прекрасно известно, что мы окопались здесь. Это совершенно новый вид войны – будто в кошки-мышки играем. Только мышке не позволяется высунуть ни нос, ни хвост».
Оставшись вновь один, и желая рисовать, ловлю себя неожиданно на мысли: Томми подумал, что кто-то сидит под яблоней и читает фронтовую газету. Вот уж задам ему перцу! Эти летчики просто черти: охотятся на одного человека и выжигают топливо, а как только баки опустеют, летят на Остров, заправляются и снова в бой – на бреющем полете, на полной скорости, над лугами и садами.
Жалко, что яблоки еще не созрели. Кажется, здесь растут хорошие сорта. За деревьями неплохо ухаживают – иначе, чем в Бретани, где никто не заботится о яблонях, т.к. жалкие дикие яблони там нужны крестьянам для выжимки: кислые яблоки дают хороший сидр.
Раздается оглушительный взрыв и в небе расплывается дымный хвост. Кажется, в воздухе столкнулись два штурмовика.
Место падения не далее километра отсюда. Бегу по проселочной дороге, затем перелезаю через метровую стенку и дальше по луговине меж яблонь. Подбежав ближе, вижу: спасать некого и нечего. Лишь большой костер горящих обломков. Несмотря на чадящий дым, различаю в пилотской кабине фигуру летчика. Он скрючен как кусок пережаренного мяса на сковороде. Голова совсем черная. Лицо спеклось в черную корку. Белые зубы яркой полоской выделяются на лице: Зубы все целы, челюсти выдаются как у обезьяны.
Заставляю себя внимательно вглядываться в этот ужасный вид. Затем отгоняю солдат, рискнувших подойти к кострищу: «Убирайтесь отсюда! Сюда в любую минуту могут вернуться штурмовики!»
В то время как стою так, грудь колесом, меня охватывает волна ужаса: «Проклятье, проклятье! Не хотел бы я так вот лежать как этот парень здесь!» Даже в состоянии трупа, человек должен выглядеть человеком – или, по крайней мере, человекоподобным.
Спустя некоторое время узнаю, что в этот день Дрезденский спортклуб стал чемпионом Германии по футболу – игра состоялась на Олимпийском стадионе, вмещающем 70000 болельщиков в Берлине, 18 июня.
Вероятно, мир сошел с ума: чемпионат страны по футболу! Победа на глазах 70000 болельщиков….
Урывочный сон, часа два, не больше. И опять я на ногах. Должно быть это были штурмовики, что прогнали мой сон. Присаживаюсь совершенно измученный и разбитый перед домом на растрескавшуюся от времени колоду. Довольно тепло, потому я без рубашки.
Трава темна от множества следов. Под густыми кронами плодовых деревьев растущих в саду, на пригорке, пасутся белые лошади с толстыми упругими животами. Лошадям хорошо. Здесь много травы. А работать им приходится лишь, когда их реквизируют и им придется всю ночь тянуть лямки обозных фур.
Надо бы отоспаться наперед, так сказать «в запас», но нервное напряжение делает сон довольно чутким. Чтобы не забыть все, что узнал, пытаюсь сделать инвентаризацию своих воспоминаний. Могу лишь улыбнуться, смотря на записанные в блокноте цифры: я же не собираюсь, в конце концов, писать историю полка! К тому же все и так уже перемешалось в голове: Эта «Х» – дивизия – где она стоит? А тот «Y»- полк – какой дивизии он принадлежит? Стоит лишь закрыть глаза, как снова вижу карту с множеством цифр на ней – но видение скоро пропадает.