Крепость

Со стороны луга доносится лягушачье многоголосие. Где-то, наверное, небольшой пруд, скрытый от меня высокой травой. В лягушачьем хоре смешиваются грохот артиллерии и настоящее шмелиное гудение штурмовиков. В вечерних сумерках они так же оживленны, как и лягушки. Могу лишь удивляться тому, как быстро они реагируют и устраивают атаки с бреющего полета. Так как самолеты пролетают почти над домом, у которого я устроился, закрываю блокнот, из страха, что пилоты могут принять этот белый кусок бумаги за явную цель.

Иногда с неба раздается глухой шипящий шум. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это падают бомбы, нашедшие свою цель на берегу. Я почему-то бомб не боюсь.

Думаю о тех, кто находится там, в радиусе действия корабельной артиллерии противника. Бомбы и снаряды: смертельная смесь!

Приходится ждать полной темноты, для того, чтобы спокойно ехать дальше, на запад. Если бы мы осмелились раньше отправиться в путь, Мы были бы уже трупами. Искореженные остовы машин у дороги говорят сами за себя: деревья как решето.

Водитель пошел на поиски полевой кухни. Прошу его принести мне еды в машину.

Выезжаем, когда стоит плотная тьма. Шум выстрелов и разрывов сливается в один бесконечный грохот. Выключив все огни, едем в полной темноте словно гангстеры, совершившие налет на банк. Перед нами тоже не видно никаких огней. К счастью иногда светит луна, но то и дело она скрывается за облаками и тогда приходится ехать чуть не на ощупь.

Мы совершенно одни на этой дороге. Я полон чувства полной заброшенности. Боюсь, что так мы можем попасть в расположение врага. Нигде никого, кто мог бы указать нам правильный путь.

Вдруг на миг блеснул луч фонарика. Водитель тут же останавливается и буквально «ползком» подъезжает к стоящим посреди дороги часовым. Напрягаю зрение, чтобы отчетливо разглядеть их силуэты. Немецкие каски? Английские? Мое проклятое любопытство! То, что мы сейчас делаем – чистое безумие!

Но, слава Богу! Каски имеют хорошо знакомые очертания.

Один часовой подходит, держа карабин наготове в правой руке. Не могу ничего разобрать на его лице, наполовину закрытым каской. Сможем ли мы проехать дальше и намного, это вопрос, узнаем от него. Дорога на Канн была обстреляна артиллерией противника еще днем. Обходная дорога? Нет, здесь такой нет. Придется самим искать свое счастье.

Все совершенно не так, как я себе представлял. Я мог бы еще представить себе полный кавардак, но не этот пугающий вакуум пустоты. Где же наши части? Где наши укрепрайоны? В книгах о Западном фронте I Мировой воны описывались дымящиеся печные трубы в ночи. Здесь же нет ни одной.

На миг меня охватывает чувство затерянности в огромной ночи: совершенно не понимаю, где проходит линия фронта.

Небесных светил не видно. Свод неба кажется тяжелым, свинцово-тяжелым, пепельным. Стали встречаться воронки от бомб, черные бездны, черные падающие тени. Именно таким я представляю себе лунный ландшафт.

Въезжаем в совершенно разрушенный городок. Развалины, горы щебня, воронки от бомб, разорванные и опрокинутые столбы, клубы спутанных и разорванных проводов, свисающие как флаги с остатков стен оконные ставни – этот конгломерат из кирпича, расколотых балок и арматуры выглядит в свинцовом лунном свете не как разрушенный город, а как аккуратно и заботливо собранные из гипса, дерева и проволоки декорации к фильму. Удивляюсь, что нигде не видно следов пожара.

Ни человека, ни животных. Где все? Лежат ли заживо погребенные под развалинами? успели ли эвакуироваться? Взбираюсь по остаткам стен, как по галечной насыпи в горах. Что-то подсказывает мне, что это остатки жилых зданий. О людях ничего не напоминает.

«Едва ли вы сможете проехать по Канну. Город являет собой сплошные развалины.» – объясняет мне капитан, появившийся с противоположной мне стороны и сделавший привал со своей колонной. Но мы попытаемся. Будет нелегко, но попытаемся.

Канн полностью разрушен. Ни кола ни двора. Невольно вспоминаю слова Йордана: Такие разрушения могли нанести лишь орудия большого калибра – орудия корабельной артиллерии.

Должно быть, Канн был когда-то красивым городом. То, что союзники превратили его в пустынные груды развалин, имеет свой смысл. Канн был важнейшим дорожным транспортным узлом для нашего подхода к оборонительным укреплениям на побережье. Видим пустоши, на которых нет ни одной стены: выхожу из машины и в лунном свете, среди завалов из щебня ищу пригодную для проезда дорогу. При этом спотыкаюсь и падаю в воронку от бомбы. Одной ногой увязаю в липкой массе: грунтовые воды. На карачках выбираюсь из воронки.

Свинство! Такими темпами мы надолго застрянем в этом дерьме! Но, слава Богу, мы буквально «на пузе», по метру, двигаемся дальше.

Танки! Сквозь шум нашего двигателя ясно различаю скрежет танковых гусениц. Шерман? Тигры? Американские или немецкие? Как далеко от нас? И в каком направлении? Меня сводит с ума эхо от руин.

Но вот и танки. Насколько можно съезжаем вправо. Скрежет и грохот гусениц заставляет воздух вибрировать. Белесые облака пыли в лунном свете. Или это игра воображения?

Когда один из танков проходит вплотную с нами, шум его становится невыносимым. Молотящие землю гусеницы движутся ужасающе близко от нас. В долю секунды рот мой полон вязкой пыли, а в животе поселился животный страх. Теперь я уже ничего не могу разобрать: все в пыли, густой, насилующий плоть и душу, несущий опасность. Если бы танкисты нас не видели, они раскатали бы нас как блин. Зараза! Мы съехали с проезжей части настолько, насколько можно было вообще – но что, если следующее чудовище, уже громыхающее невдалеке, заберет немного в нашу сторону? Не дай Бог! Мы не можем сдвинуться с места, потому что, как только стихает шум одного стального монстра, тут же раздается грохот гусениц следующего.

Я давно покинул машину и стою в стороне. Водитель тоже. Если эти чудища расплющат нашу машину, мы, по крайней мере, в ней не будем на тот момент.

И тут, наконец-то, сквозь облака пыли в зыбком свете луны, рассматриваю командира танка: немецкая форма! Никаких сомнений! Так получилось, что облака на миг приоткрыли лунный лик, словно для того, чтобы я мог получше разглядеть танкиста. Ну и картина: Верхняя часть туловища командира танка наклонно вытянута вперед! Впечатление такое, будто он состоит только из этой половины, насаженной прямо на закрытый люк башни.

Бледное в свете луны лицо на долю секунды обращается ко мне, и он тут же вскидывает руку к шлему – словно призрак!

Невольно воображаю, что этак вот мы едем, и я стою в своем виде, а танки стоят на обочине, и танкисты, вытянувшись по стойке «смирно» приветствуют меня.

О, проклятье! Раздается новый грохот. И новое громыхание и скрежет. Этот шум звучит так, словно бьется о берег приливная волна и с шумом катит тонны воды по галечным осыпям. В неверном рассеянном лунном свете все перемешано с поднятой в воздух пылью. Из-за облаков показывается луна, и предметы отбрасывают резкие, черные тени – лишь пыль от размолотых в прах развалин зданий смягчает их.