Крепость

– Но в таком случае тебе следовало бы работать дома?

– Да. Хотя бы потому, что там находился весь необходимый материал. Но у меня дома нет никого: моя семья, мягко говоря, разошлась, – перевожу дух и продолжаю, – Постарайся вот что понять: это было в зале L’Hermitage, ну та выставка с серией моих портретов командиров в полный рост – красный карандаш и черный мел. На открытие приехал даже Командующий подводным Флотом. Также конечно были приглашены все господа, что находятся у власти и чье слово дорогого стоит как в Сен-Назере, так и в его окрестностях. Там же были и типчики из полевой комендатуры. Они были очень важны для меня.

Лишь теперь Старик проявляет нетерпение и раздраженно бросает:

– Я все-таки не понимаю, какое все это имеет отношение к Симоне?

– Ну, это просто, – продолжаю равнодушно, – Фотографии для Дома Германского Искусства, господин Рейхсминистр Геббельс – как Верховный Протектор, Командующий подводным Флотом – как представитель Высшего военного командования – все это импонировало присутствующей верхушке местной власти. Среди блеска таких эполет это было внушительно…

– И что из всего сказанного сейчас следует?

– Просто потом я сходил в полевую комендатуру с парой писем и чудными печатями на них – служебными печатями!

– Ну и…?!

– И спросил господ из комендатуры насчет уборщицы для меня. Я объяснил им также, что занят в Фельдафинге служебными делами, а у меня нет никого, кто убирал бы мой дом. Мол, одинокий холостяк, и тому подобную чепуху. Сначала они сказали, что у них никого нет, вообще никого. Но тут я заявил, что знаю одну девушку, зовут ее Симона Загот, ей 20 лет, проживает в Ла Боле, в доме Ker Bibi. Так легко все и получилось.

Старик морщится так, словно все это время я ему лапшу на уши вешал. Глубоко вздохнув и сделав еще более недоверчивое лицо, спрашивает: «И все удалось?» – «Да, неожиданно легко. Через неделю после этого разговора Симона была уже у меня в Фельдафинге – приехала литерным поездом – безо всяких осложнений. Они появились гораздо позже» – «Что за осложнения?» – «Трудно сказать. Симона немного зарвалась» – «Не понимаю!» – «Ну, она вела себя несколько несдержанно» – «А яснее не можешь сказать?»

Не показывая никакого смущения, приказываю себе: «Раскрывайся!» – «Симона привезла с собой огромный чемодан полный обуви – все модельная обувь, лучшая из лучшей, и когда выходила в деревню, всегда одевала новую пару» – «А почему ты не запретил ей это делать?» – «запретить что-либо Симоне? Она так выхаживала перед домами, что у домохозяек глаза на лоб вылезали – я имею в виду этих трещоток, что пялились на нее из окон и уж, наверное, знали, что у меня живет француженка» – «Как уборщица! – бросает Старик, – Чушь какая-то!»

У меня чуть не сорвалось: А у тебя как было? Да уж лучше смолчу. Я мог бы теперь описать Старику, как проходило все по Симоне. Кто мог попасть кроме нее в середине войны в Германию….

Немного помолчав, Старик неуверенно спрашивает: «А твой шеф в Париже знал об этом?» – «Нет!» – «А твой покровитель в Берлине?» – «Надеюсь, нет!» – «Тебе здорово повезло, что эта история не обросла сплетнями…»

Какое-то время сидим молча. Старик первый не выдерживает: «И все же!» и продолжает:

– И все же я бы не стал пока говорить гоп!

Мог бы сказать что-нибудь и повеселее!

Эх, знать бы мне тогда немного больше….

На тяжело поврежденной подлодке с фронта вернулся Арец – опять ожидание.

Когда он представляет Старику рапорт, то производит жалкое впечатление: бледный, худющий, нервный. Чтобы представить рапорт ему приходится собрать все силы в комок:

– На всем ****ском пути ничего не произошло. А тут вдруг пересеклись лучи одного радара с другим. И кроме эсминцев появилась целая армада малых судов. Весь район так тщательно охраняется поисковыми группами и самолетами, что не остается никаких шансов.

– Мало шансов, – поправляет Старик, не отрывая взгляда от Ареца.

– Да, но так много счастья что в руках не унести, – Арец оживляется и после секундного молчания продолжает: – Сюда относится и та порция счастья, что получаешь лично ты. Вынырнуть днем совершенно невозможно. Подходила только ночь. И постоянно долгие мили все эти охотники сидят у тебя на хвосте. А под килем почти нет воды. Глубина-то всего 30 метров!

Старик складывает руки на груди и молчит. Завидовать здесь нечему. Ищет ли он слова утешения? Вряд ли. Ему претят пустые фразы. Присаживается и злобно щурится.

– Проход к линии фронта точно отмечен в тоннах, – произносит Арец.

Если он видел эти метки, то должно быть чертовски близко подошел к врагу.

– Они тоже не хотят попасть на мины, – пытается помочь Старик. Все откашливаются – наступает примирение. Слава Богу – напряжение спало.

– Тихо, враг не спит! – спокойно говорит Старик.

Когда, наконец, Арец заканчивает рапорт, наступает тишина. Все ждут заключительного слова Старика. Но он молчит. Наконец раздается голос инженера флотилии: «Сможем ли мы починить подлодку – это большой вопрос…»

Спустя какое-то время Старик раздраженно зовет адъютанта и как только тот является, орет: «Отставить цветы! Это же курам на смех, что вы нам тут представили!»

Адъютант стоит безмолвный как памятник. Он просто не помнит, что здесь произошло и о чем идет речь.

– Бог мой! Ты что, не понимаешь? – вновь орет Старик, – Я хочу, чтобы впредь не было никаких цветов не только при отплытии, но и по возвращении наших субмарин. И точка!

В первый раз я невольно жалею адъютанта. Он имеет полное право так непонимающе пялиться на Старика. Цветоводство Бартлоса было, в конце концов, гордостью самого Старика!

В этот момент, словно по хорошо срежиссированному сценарию, в кабинет входит зампотылу. Старик тут же поворачивается к нему и опять кричит:

– Прекратить впредь этот цветочный балаган!

Зампотылу очевидно слышал уже, как Старик распекал адъютанта, иначе с чего бы это он стоит с таким холодным выражением на лице?

– Все клумбы перекопать! – орет Старик, – Не хочу видеть никаких цветов! Даже здесь, на столах!

– А оранжереи?

– В них выращивать только помидоры и огурцы! – приказывает Старик, и, повернувшись к адъютанту и зампотылу, уже мягче добавляет, – Вот так!

Когда вновь остаемся одни, Старик пальцами правой руки выбивает нервную дробь на крышке стола. Затем сдавленным голосом произносит:

– Я давно этого хотел. Хотя и жалко красивых цветов.

Присаживаюсь на стул и молчу.

– Больше такого не будет! – говорит Старик, – С этой обузой покончено!

Бездумно плетусь на задний дворик к обер-боцману Бартлю. Лишь только приближаюсь к «сельхозкооперативу», как тут же выплывает откуда-то Бартль и следует за мной по пятам. Он ничего не имеет против, но готов вывалить на меня весь свой лексический запас.