Крепость

– Нет, просто так, – поспешно успокаивает меня Старик.

– Где живет мой отец, жив ли он еще вообще – я не знаю. Не имею никакой связи с отцом.

«Хорошая наследственность – это так здорово!» – констатировал мой господин Папаша, когда я, после десятка лет полного забвения, впервые посетил его, и, говоря это, он не заметил, как сильно ударил меня по колену, простота святая.

– А где твоя мать?

– Где она теперь, я не знаю. Мы потеряли нашу квартиру. Я живу, так сказать, без домашнего адреса. Мой брат – летчик – летает на самолете-разведчике где-то в России. Если ему пока везет, то он все еще жив. Во всяком случае, у меня нет никаких вестей о нем.

– Вот этого я не понимаю. Ты же недавно был в Берлине? А там ты бы мог получить известия о нем.

– Теоретически. Но меня тут же отослали обратно. Я должен был тут же развернуться и adieu . А потом на меня навалились другие заботы.

Старик, должно быть, заметил, что эта тема мне неприятна, поскольку теперь он погружается в полное молчание. Но почему мы должны были сцепиться? Как-никак, у нас такое впервые, что Старик спрашивает меня о моем происхождении. На лодке U-96 все, что касалось личной жизни, было табу. Прежде чем Старик может еще попытаться перейти теперь уже на другую тему, я спрашиваю его, хотя уже давно кое-что знаю о нем:

– А как у тебя сложилась жизнь?

– Обыкновенное кадетское воспитание, если ты, конечно, можешь себе это представить.

– Только в соответствии с моделью господина Райберта: кадет – это надежность, умение, послушание, неустрашимость в бою, молодцеватость – и естественно слепое подчинение приказам.

– Если хочешь, где-то так. Но ты можешь оставить господина Райберта в покое. Мой отец был кадровым военнослужащим, в звании «вертела» , так сказать. И потому это напрашивалось само собой – я имею в виду кадетское воспитание.

– Совсем не веселое дело.

– Скажем так: не совсем такое, как у твоей деградирующей богемы , которой ты так поклоняешься.

Старика заметно радует, что у него для меня нашелся этот язвительный удар. Он чешет за правым ухом, и впервые это не выглядит жестом смущения. «Солдатская радиостанция Кале» сообщила, что немецкая подлодка была потоплена после пятнадцатичасового преследования ее кораблями союзников и бомбежки глубинными бомбами. Я узнаю это от зампотылу в клубе. Пятнадцать часов! – мне становится дурно. Не думаю, что господа дикторы преувеличивают. С такого рода техническими данными английская радиостанция точна. Пятнадцать часов: Мне не надо напрягать всю мою фантазию – картины вероятной трагедии появляются самостоятельно. И пока я тупо пялюсь в пространство передо мной, меня буквально разрывают вопросы без ответов: Были ли у них хоть какие-то паузы в этом преследовании и бомбежке? Сколько преследователей гналось за ними? На какой глубине бомба попала в лодку? Чья вообще была эта лодка? Называл ли зампотылу номер лодки? Поднимаю голову и встречаю взгляд зампотылу:

– Кто же это был?

– Хорстманн.

– О, Боже! – вырывается у меня помимо воли.

Старик, который как раз вошел, услышал мой возглас:

– Ну, ну, ну что случилось?

Зампотылу молчит. А мне хочется вскочить и нестись куда-нибудь сломя голову. Однако, вместо этого я глубоко вздыхаю и объясняю:

– Речь шла как раз о Хорстманне...

Старик застывает и не двигается.

– ... нашему Фюреру и высшему Главнокомандующему троекратное «Да здравствует Победа!» – это гремит из радио.

Скосив взгляд, вижу, как наш доктор пытается совладать с собой. Насколько я его знаю, он бы сейчас с удовольствием, скорее даже из большого подхалимажа перед командиром, заткнул бы радио ударом кулака, чтобы заглушить этот вой. Но, кажется, доктор слишком погружен в свои мысли. После третьего ревущего «Да здравствует!» он вдруг орет как резаный:

– Не может ли кто-нибудь прекратить этот проклятый балаган? Проклятье!

– Ну, ну, ну! – слышу вполголоса из глубины помещения. А затем еще один:

– Держите нервы в узде!

Как долго, спрашиваю себя, доктор сможет выдерживать такое напряженное состояние? Кто-то со стуком опускает стакан на небольшой круглый стол, поднимается одним рывком, громко говорит:

– Приятного аппетита! – поворачивается и направляется к переборке.

– Нервы! – слышу снова.

Так как молчание становится все более тягостным, какой-то лейтенант обращается к присутствующим:

– А что происходит сейчас в России?

Никакого ответа. Того, что происходит в России, никто совершенно не хочет знать. Названия городов, которые диктор скрипучее оглашает по радио, влетают в одно ухо, а вылетают из другого не вызывая никаких чувств и эмоций.

– То, что должно, то там и происходит! – запоздало раздается голос инженера-механика флотилии, к общей неожиданности. – Там наши побеждают, господа мои. Побеждают, побеждают – нет ничего иного, кроме победы!

– Точно так! – отвечает лейтенант. – Мне просто хотелось узнать немного точнее...

Снова воцаряется молчание. Инженер-механик положил оба локтя на подлокотники своего кресла, а руки сложил на животе. Слегка подавшись верхнею частью туловища вперед, он заинтересованно рассматривает лейтенанта через верхнюю дужку своих очков: Взгляд психиатра. Сидит он так довольно долго, но лейтенант этого не замечает.

Но как только они встречаются взглядами, инжмех резко расцепляет сложенные руки и хватает стакан. Подчеркнуто громко он поднимает тост:

– За Вашу тягу к знаниям! – обращаясь к лейтенанту.

– Если бы я только мог знать, как там, у нас дома, – слышу я жалобный голос Бартля в столовой. Четверо других, в таком же звании, что и Бартль, сидят, цедя пиво вокруг стола для команды и с унылым видом пристально пялятся в столешницу.

– Дома...

Если они так говорят, то, пожалуй, снова начались тяжелые бомбардировки на немецкие города. Роммель был тяжело ранен при воздушном налете. Случилось это на дороге на юг от Lisieux между Livarot и Vimoutiers .

Трудно укрыться от прицельного огня в машине на шоссе, когда атакующий самолет несется почти над самой землей. В такой ситуации, пока не увидишь атакующий самолет, практически ничего не видишь и не слышишь о его приближении, пока очередь не прошьет кабину. Все длится всего несколько секунд.

Если бы Роммель погиб – это могло бы оказаться тяжелым ударом. Солдаты, я постоянно ощущал это, боготворят его.

В столовой обсуждается тема шноркеля.

– Ни то, ни сё! – доносится до меня. И дальше:

– И все же так не годится! Необходимо придать больший угол возвышения с помощью гидравлики!

– Но это чревато серьезными повреждениями.

– Может разорвать барабанные перепонки и глаза вылезут из орбит. Все же, пониженное давление в процессе погружении – это та еще мука.

– А эта блевотина, когда только и ищешь куда срыгнуть!

– А правда, что пониженное давление поднимает все дерьмо из пищевода?

Я еще ни разу не позволил себе привязаться с разговорами о тайнах шноркеля к инжмеху флотилии, но, в принципе, мне после всего, что я до сих пор слышал из обрывков разговоров, стал ясен принцип его работы: Когда-то, на заре своей юности, я видел фильм про ковбоя, и там индейцы Апачи, стараясь ускользнуть от преследователей, прятались в мангровом болоте. При этом они с головой скрывались под водой. Но перед этим, они хитрым способом срезали стебельки камыша, с помощью которых могли дышать... Шноркель подлодки функционирует по тому же принципу. Остается под водой и засасывает воздух для обоих дизелей на 1400 л.с. также как и воздух для дыхания экипажа через трубу – а именно через дыхательную трубу – шноркель. Собственно говоря, речь идет о сдвоенной трубе с ответвлением для засасываемого воздуха и вторым ответвлением для отсасываемого воздуха.