Крепость

– Да ладно гнать-то! – он вздрагивает, словно очнувшись ото сна:

– Я был в отпуске в Берлине у моего дяди и моей тети. У них же там, в Берлине, магазин скобяных товаров…

– Лучше бы тебе сунуть кольцо в нос и поводить по зоопарку – вот это было бы очень интересно...

Однако рассказчика нельзя сбить этим замечанием.

– Это прямо за углом на Фридрихштрассе. Так вот там я как-то болтался вечерком – и тут со мной заговаривает одна девка. Она захотела пять рейхсмарок.

– Не тяни! Захотела от тебя прямо тут же?

– Ну, вот я поднимаюсь с ней на третий этаж, где она жила. Там сидят трое и играют в скат . Им нельзя мешать, а нам надо было пройти именно там. Ну, входим мы с ней в спальню, а вокруг кровати полный срач, и с кровати все сброшено – там был только голый матрас. И тут она стягивает с себя трусы и ложится на матрас!

– Ну и! – хрипло лает один из слушателей.

– ... а рядом хлопают своими картами игроки в скат! Ну и получился полный облом...

В эту минуту раздается такой сильный шум, что я не могу ничего больше понять: Где-то долбят молотом по лежащим металлическим листам, и этот звук забивает все. Когда стук молота, наконец, стихает, парни продолжают обсуждать животрепещущую тему.

– DKW – мастерского класса – может быть вполне приемлемым автомобилем, но ты же не знаешь всех его недостатков, – кто-то кричит резко.

– Так я об этом и твержу тебе, засранец!

Но судя по тому, что еще один говорит:

– DKW, это значит «маленькие ранки», – эта история быстро не закончится.

– Ну, ты ляпнул: DKW – это «Завод Немецких Мотоциклов », – раздается голос еще одного собеседника, что полностью переводит болтовню в сторону от основной темы.

– Не, я точно от вас свихнусь: Завод мотоциклов? – стонет другой, голоса которого я до сих пор не слышал.

– Парни, вы говорите об автомобиле, мотоцикле или о ебле?

– Скажу тебе по секрету: Ты – самая глупая свинья, какую я только знаю.

Это замечание сбило спрашивающего.

– Да ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? – угрожающе рычит он.

– Не-а, – отвечает говоривший простодушно.

– Я зажму твою голову между ягодиц и сожму мышцы – и ты сдохнешь в темноте.

– А сверху посыпь еще хлорной известью, – рекомендует другой, – чтобы не задохнуться от трупного запаха.

– Да ладно, не трепи языком попусту, ты, тупой засранец!

– К сожалению, новым командирам не хватает опыта, – сетует Старик, когда мы едем назад во флотилию. – Они конечно не хуже чем старые, но именно сегодня время не позволяет им накапливать опыт, постепенно врастать в профессию, пожинать успехи без слишком большого сопротивления и при всем при этом завоевывать уверенность в себе.

– Кажется, никто не интересуется общим положением дел...

– Ну и …? Что ты хочешь сказать этим?

– То, что при такой большой лености ума не может не удивлять, что они не спрашивают о том, является ли их собственное боевое применение все еще рациональным...

– Ты требуешь слишком многого. Они равны...

– То, что планируется в Берлине, является для них словами Бога! – я перебиваю Старика и пугаюсь своего строптивого тона. Но Старик, которому приходится объезжать воронку от авиабомбы, ведет себя так, как будто он не услышал меня, и просто говорит дальше:

– В конце концов, они привыкли к послушанию... и, кроме того: Что ты можешь знать о том, что они думают? Ты же совсем не знаешь большинства из них...

Позже во дворе мне перебегает дорогу зампотылу. Интересуюсь у него, как его дела. Он только машет рукой и говорит:

– Слышали ли Вы что-нибудь о фрейлейн Загот?

– Я? – спрашиваю в тупой оторопелости, и мы мгновение стоим лупая глазами полусмущенно. Наконец, мы говорим о погоде, пока я не говорю:

– Мне необходимо сейчас переодеться.

После обеда сижу со Стариком за одним из низких круглых столов в клубе. Беседа течет буквально по каплям. Присутствующие явно никем не интересуются.

– Я, на твоем месте, не был бы настолько заносчив, – тихо говорит Старик, не смотря на меня. – Я бы вообще не хотел знать, чем интересуются такие скользкие типы как ты...

Я пристально смотрю на него. Почему он внезапно стал так агрессивен?

– Это приглашение к самопроверке? – спрашиваю его.

– Можешь и так понять!

– Как насчет свежего пива? – приходит мне на помощь зампотылу.

– Не возражаю, – отвечает Старик.

Когда зампотылу исчезает, Старик снова поднимает нить разговора:

– У тебя в Берлине все схвачено. Если тебе позволено играть роль туриста между обоими мирами, значит, о тебе там хорошо говорят. А что же здесь можно узнать?

– Если бы они действительно этого хотели – то огромное количество материала. Но с шорами на глазах живется гораздо удобнее, чем в мыслях и думах.

Старик бросает мне предупреждающий взгляд: Следует потише болтать. В клубе слишком много посторонних.

– По-видимому, у тебя тоже есть шоры – по крайней мере, при оценке действий твоих коллег, – снова начинает Старик через некоторое время. – Ты просто не хочешь понять, что они были воспитаны согласно некоего определенного кодекса. И уж точно, переодетое в форму гражданское лицо, такое как ты, абсолютно не в состоянии понять, что значат солдатское воспитание и солдатские идеалы.

Затем Старик погружается в молчание, и я не мешаю ему. Нет никакого смысла продолжать этот разговор: Если Стариком признаются солдатские идеалы, то наш спор бессмысленен. Он залезает в свою скорлупу и закрывает забрало.

– У меня много дел, – говорю я, поднимаясь со своего места и делаю нечто среднее между военным приветствием и гражданским приветом. Старик лишь неприветливо кивает, как будто он не хочет позволить мне мешать ему в его размышлениях.

Пробираясь между креслами, я чувствую себя неловко и пристыжено. Я спиной ощущаю взгляды сидящих у барной стойки. Старик взял под свою защиту и этих упрямцев. Старик, говорю я себе, когда держу курс на мой павильон, стоит перед неприятной дилеммой. Он слишком точно знает, что сейчас разыгрывается в действительности, и он должен действовать так, как будто верит в мудрость Верховного управления и окончательную победу. Нацисты поступили, во всяком случае, довольно хитро: связали солдат с их собственной этикой и из их традиционных идеалов создали и создают своеобразную garotte .