Крепость

– Что же? – настаиваю я.

– При налете авиации – ну, когда бомба попала в крышу Бункера – наша лодка получила повре-ждения, господин лейтенант, – выдавливает он, наконец, из себя.

– Лодка повреждена? – озадачено спрашиваю.

– Да, а Вы разве не знаете об этом? – удивленно спрашивает теперь стоящий сбоку централмаат.

– Ни малейшего понятия!

– Сверху несколько бетонных глыб там свалились, и прямо на бак лодки, и нам пришлось сроч-но заменять еще и настил верхней палубы, – торопливо произносит централмаат.

– И, кроме того, досталось еще и полубаку, – встревает теперь в разговор трюмный центрально-го поста.

– А о чем это говорит?

– Не так все страшно! Мы преодолеем все это, господин лейтенант! – чистосердечно произносит централмаат успокаивающей интонацией, которая вовсе не подходит его озабоченному виду. Он смотрит мимо меня. Вероятно, упрекает себя, что наговорил слишком много.

Я стою на месте, так как замечаю, как централмаат еле сдерживает то, что гложет его изнутри. Он хочет еще что-то сказать. Наконец, не выдерживает:

– При нормальных условиях, мы, естественно, не вышли бы в море, господин лейтенант. Но мы преодолеем все это!

Эти его слова не вид самоуспокоения, которое становится сильнее от повторения. Централмаат должно быть также заметил это.

– Если бы нам дали еще время поремонтироваться бы..., – начинает он снова, – кто знает, будет ли у нас вообще, еще такая возможность. Ну, а коль командир решил: То мы и в таком состоянии выйдем!

– «Без оглядки на потери», как говорят.

Централмаат бросает на меня понимающий взгляд:

– Так точно, господин лейтенант.

Вот это да! говорю себе. Мы выходим в боевой поход на почти разрушенной лодке! На пристани вижу разбитый ящик с фруктовыми консервами: Все банки сильно смяты, но только одна раскрылась. Появляется кок и по очереди осматривает и ставит в ряд помятые банки – с гордостью, так, будто это была его заслуга, что они остались целы, несмотря на удар о бетон. На пристани появился Комитет прощания. Старик выглядит полностью погрузившимся в мысли. Такой пустой, устремленный перед собой отсутствующий взгляд, стал в последнее

время почти его привычкой.

Что сейчас прозвучит? Призывные слова прощания? Энергичная речь о настоящих мужчинах? Призывы открытым текстом? Вряд ли. Мы, конеч-но, вплоть до последней минуты будем говорить первое, что придет в голову из подобного или смолчим, дабы скрыть наши истинные чувства. А где у меня, собственно говоря, находится мой приказ на марш? Эта моя воистину ценная бумага! Нет, не в нагрудных карманах: конечно же, в портмоне! А портмоне лежит в моей парусиновой сумке, которую я положил в торце моей шконки – как подголовник и вместе с тем подразумевая, что всегда смогу схватить ее. Рядом с ней лежит и резиновая сумка с пленками. Если нам предстоит вылезать из лодки в случае чего, то хочу захватить с собой только ее. Моя ценная бумага не будет стоить тогда и гроша. Прекрасный пример относительности всякой стоимости. Вылезать! Уже одно это слово заставляет меня дрожать нервной дрожью. Бесчувст-венное обращение меня со мной самим больше не удается так же хорошо как раньше. Мои нер-вы совершенно измотаны. Я должен найти противоядие от воздействия на меня слова «Вылезать». Надо призывать на помощь только добрые видения, это всегда хорошо работало в подобных случаях. Но меня словно столбняк охватил. Мой запас счастливых видений иссяк. Угрожающее слово нельзя из-гнать из мозга. «Вылезать, выходить» – если бы мы должны были просто выходить через канал, это была бы чистая ерунда. Особенно, если мы отсюда начнем выход – возможно, с опозданием: С отливом нам было бы легче увеличить скорость нашего движения в открытое море – и кто тогда сможет найти нас там, снаружи, в темноте? Я подхожу к Старику. Увидев меня, он оживает и говорит:

– Симона все еще в Fresnes – в Fresnes около Парижа – в тюрьме.

– Как тебе удалось узнать это отсюда?

– Не важно! Возможно, тебе это как-то поможет...

Представление того, что я мог бы разыскать в Париже – или около Парижа – в тюрьме, Симону, кажется мне в этот момент чистым бредом. Даже если мы здесь удачно выйдем и если мы дойдем до La Pallice… то и тогда я не смогу надолго задержаться в Париже! На верхней палубе моряки убирают уже излишние швартовые палы. Если бы от них зависело, то они и сходни уже убрали бы. Без всякого промедления. Командир все еще на пристани. Взгляд его беспокойно блуждает вокруг: Он выглядит как комвзвода, который ждет подхода припозднившегося солдата: Серебрянопогонники все еще не появились. Однако автобус с ними должен прибыть с минуты на минуту. И вот уже кричит вахтенный:

– Курортники прибыли!

Против света, льющегося из цехов, я вижу, как приближается плотная группа людей. Они все одеты в синие куртки с серебряными полосами на рукавах. Неужели они хотят идти на борт при полном параде? Не видно ни одного, кто был бы одет в полевую форму. Матросы тыкают пальцем друг друга тихонько в бок и бросают на них недоуменные взгляды. Слышу, как некоторые подтрунивают:

– Мы такими голубыми никогда не были!

– Это точно породистые кабаны!

– Оказали нам честь...

– Наконец-то эти засранцы сами увидят нашу жизнь в реальности …

Все больше серебрянопогонников выстраиваются на узкой пристани. Не верю своим глазам: Три серебряных кольца, даже четыре на рукаве! Судя по всему, нас удостоили чести Creme de la creme своим присутствием на борту. Тут стали подтаскивать еще какие-то ящики, морские мешки и чемоданы. Ищу взглядом командира лодки, но он внезапно исчез – как сквозь землю провалился. Моряки лодки глазеют так, словно все еще не могут понять, что вся эта ватага должна быть принята ими на борт. Я тоже спрашиваю себя: Где только, черт возьми, эта человеческая масса и этот дополнительный багаж должны разместиться? Чемоданы достойны уважения: некоторые из них такого размера, что вовсе не смогут пройти через люк.

– Хотел бы я знать, как эти охламоны представляют себе подводную лодку, – слышу шепот од-ного из матросов рядом со мной.

В следующий миг на себя обращает наше внимание один «окольцованный», который волочит на себе ножны от кинжала...

– Они все – птицы особого военного значения...

– Само благородство…

– Где командир? – раздается голос боцмана, и обратившись к «окольцованным»: – Господа, Вы же не сможете здесь разместиться с вашими мешками и упаковками...

~

Боцман расставляет руки, словно желая сделать упражнение ласточкой и слететь с верхней палубы.

– Что, собственно говоря, воображают себе эти чертовы серебрянопогонники? – лейтенант-инженер вплотную стоит рядом со мной. – Где же наш командир? Он должен испортить аппетит этим братишкам. Я так не сумею…

И тут, наконец, снова появляется белая фуражка командира, и уже слышен его высокий, возбужденный голос. Вот же, напоследок, говорю себе, командир должен теперь озаботиться еще и о багаже серебрянопогонников. Отправить бы несколько моряков на причал и сбросить весь этот хлам в бассейн – было бы единственно правильное решение. Три человека из экипажа рассматривают гору багажа с явно читаемой на лицах насмешкой. Стоит им только получить сигнал взмаха пальцем, и проблема с багажом тут же будет решена. Спускаюсь по сходням на причал. Судя по всему, вспыхнул спор из-за матерчатого тюка, который один из чинуш непременно хочет взять с собой. Два моремана держатся за разукрашенные бюстгальтеры, торчащие наружу из лопнувшего тюка. Также видны и несколько бутылок водки. Командир внимательно следит за этой сценой и приказывает исследовать сложенный в конце сходней багаж серебряников по отдельности. Двое морских служащих с тремя серебряными кольцами на рукавах хотят помешать в этом парням, с воодушевлением взявшимся за дело. Сцена становится увлекательной.

– Определяйтесь, господа. Либо Вы остаетесь при Вашем багаже, либо Вы идете на борт – но без багажа!

Ящичек для столовых приборов, маленькие коврики, водка, пишущая машинка, дамские сумочки, шубы, нижнее белье, и даже оружие обнаруживается в багаже.

– Все пистолеты сдать! – приказывает командир.

Вижу, как трое серебрянопогонников скрываются со своими чемоданами. Наконец, все люки кроме люка рубки плотно задраены. Оба дизеля приходят в движение. Я направляю вопросительный взгляд на централмаата.