Крепость

– Вот говно! – отчетливо слышу из кормовой части центрального поста. Но даже на это командир не реагирует.

Лодка сильно перегружена. Лейтенант-инженер сыпет командами одна за другой:

– Закрыть клапан вентиляции 5!, – и затем: – 5 продуть! – и через несколько секунд: – Продувка!

Наконец, нос лодки медленно поднимается снова вверх. Однако прежде чем лодка получает нулевую плавучесть, поступает команда:

– Клапан вентиляции 5 открыть!

Командир присутствует с абсолютно непричастным видом. Я могу лишь удивляться ему, хотя в действительности только лейтенант-инженер отвечает за погружение лодки после дифферентовки и выравнивания балласта. Проходит еще некоторое время, пока лейтенант-инженер вновь не подчиняет себе лодку. Дифферентовка была проведена отвратительно: Лодка уходила с таким дифферентом на нос, какого я никогда ранее еще не испытал. Поэтому вода перекачивается теперь из носовой дифферентовочной цистерны в кормовую. Централмаат изумляется: Скорость циркуляции должна быть намного больше, чем он ожидал. Предусмотренный вес лодки действительно хорошо согласуется, потому лишь незначительное количество воды должно быть откачено за борт из уравнительной цистерны. Всегда ломаю себе голову: Почему, относительно много подлодок исчезают так незаметно и беззвучно? Естественно, из-за аварий при погружении! Так и мы пропали бы именно из-за этого, и лежали бы здесь на рейде в морской пучине. Вот еще одна возможность повторить урок: Только при большом весе следует продуть балласт – я знаю это из опыта – это хотя и немыслимо в глубине, но следует применять. И в таких вот случаях только на самой глубине можно продуть балластную цистерну – как правило, носовую. Так как при сильном перегрузе существует значительная разность давлений между носовой и кормовой балластными цистернами – соответственно разная глубина погружения. Если обе балластные цистерны тогда одновременно и с тем же самым давлением продуют, устремится продувочный воздух преимущественно в далеко вверху лежащую балластную цистерну вместо, как это должно было бы быть, в нижнюю. Сжатый воздух движется в пределах трубопровода продувочного воздуха туда, где господствует более малое противодавление. Это свойство воздуха. Итак: продувают либо только глубокорасположенную балластную цистерну, либо буквально «щиплют» клапан продувочного воздуха вышерасположенных балластных цистерн, так чтобы воздух более медленно проникал в них. Теперь лейтенант-инженер устанавливает рули глубины таким образом, что лодку удифферентовывает: то нос немного задирается вверх и почти сразу же снова опускается и выдавливает воздух из самых уголков балластных цистерн. Воздух – последнее, в чем мы нуждаемся в цистернах. Воздушные пузыри мешали бы дифферентовке. Кроме того, они создают шум, когда перемещаются при попытках подлодки сбежать от охотников на глубине. Пожалуй, так скоро после оставления пещеры Бункера, еще ни одна подлодка никогда не погружалась. Довольно долго я погружен в свои мысли – когда слышу:

– Лодка отдифферентована!

– Клапаны вентиляции закрыть!

После этой полностью законченной процедуры процесс всплытия происходит как по писанному, что для меня все же необычно, так как происходит на почти ровном киле и только с незначительным применением рулей. Говорю себе: Лейтенант-инженер – хороший специалист, иначе он не смог бы так быстро привести лодку, несмотря на аварию, в желаемое состояние нулевой плавучести. Когда командир снова стоит на стремянке и приподнимает люк рубки, я спрашиваю вверх:

– Разрешите подняться на мостик?

Мои шейные позвонки и мышцы шеи вспомнили о том, как следует косо наклонять голову, чтобы суметь крикнуть вверх.

– Милости прошу! – отвечает командир сверху.

Наша лодка держится точно в кильватере минного заградителя. Мы тихо скользим, все еще на электродвигателях, навстречу узкому выходу. Как долго еще скалы побережья с обеих сторон смогут давать нам защиту? Снова и снова скольжу взглядом вокруг – как вращающийся маяк. Мои глаза так хорошо свыклись с темнотой, что я теперь, хотя луна все еще скрыта облаками, узнаю окаймление рейда. Могу также отчетливо видеть и темный силуэт минного заградителя идущего перед нами. Я различаю даже его блеклый кормовой бурун. Если янки внимательны и у них есть хорошие ночные бинокли... Ах, фигня все это! Мы уже проходим! Внезапно нас накрывает невыносимая вонь. Западный ветер сдувает чадящий дым минного заградителя на наш мостик. Теперь мы идем за ним так плотно, что этот его чад буквально не дает дышать. В горле першит, и позывы к кашлю разрывают его. Все же, я, пожалуй, справлюсь с этим! думаю я и заставляю проглотить кашель. Но командир рядом со мной кашляет во все горло – и кашляет так сильно, как будто у него жизнь от этого зависит. Ладно, тогда я тоже могу откашляться. И делаю это так основательно, словно страдаю от тяжелого туберкулеза. Но с каждым ударом кашля во мне поднимается новый позыв к кашлю и бьет меня не переставая. Проклятый дым!

– Тьфу, ты черт! – ругается командир.

Вплотную со мной слышу:

– Они топят свои котлы старыми войлочными шлепанцами! – Человек, сказавший это, разочарован: Никто не смеется. Наконец, кажется, становится лучше. Ветер слегка изменил направление.

Снова кружу взглядом. Это ночное настроение мне по сердцу: теплый воздух, царящее во мне напряжение, легкая вибрация ограждения мостика, силуэты вахтенных на мостике: У меня невольно на глаза наворачиваются слезы умиления. Командир приказывает вниз:

– Пустить дизели! – и я вновь превращаюсь в дополнительного вахтенного мостика, наблюдающего за окружающей обстановкой.

Через несколько секунд раздается грозный рык дизелей. Лодка сильно вздрагивает. От страха перестаю дышать: Так и заикой можно стать! Это продолжается, пока двигатели набирают обороты, но и после того мне требуется еще довольно долгое время, чтобы успокоиться. Звук пренеприятнейший! Ну и шум! Мне кажется, что у дизелей вдруг включилась троекратная громкость, и их грохот накрывает все побережье. При таком сумасшедшем грохоте янки просто обязаны услышать нас, даже если до сих пор и спали непробудным сном. Таким неистовым грохотом мертвецов можно разбудить! Если бы только мы смогли теперь погрузиться! Но для такого случая вода, пожалуй, слишком низка. Кроме того, в горловине выхода имеются, как объяснял мне Старик, даже при предполагаемой тихой воде, сильные и сложные потоки. Вибрация дизелей заставляет лодку дрожать до последнего винтика. Устраиваюсь на одном из маленьких деревянных сидений, высоко выдающихся из стенки рубки, чтобы наблюдать за носом и кормой. Куда ни повернусь, все на ощупь влажное и шероховатое. Нос лодки легко скользит вверх и вниз. Пару раз он даже буквально ныряет и высоко вздымает водяные брызги. Но это еще далеко не открытое море, а все еще узкий канал. Смотрю назад. Наши дизели дымят как паровоз! Успокаиваю себя: Такой черный дым может дать нам и имущество: Он скрывает лодку от ищущих глаз словно туман. И наряду с этим мелькают мысли: При ходе под шноркелем за нами потянется густой столб дыма, покрывая всю местность. Это будет, наверное, выглядеть очень красиво: тихое море, столб дыма над ним – и никаких кораблей вокруг. Кому посчастливится такое увидеть, у того челюсть отвалится от сильного удивления. Мне более по душе пришлось бы, конечно, если бы наше знамя выхлопного газа развертывалось не так величаво. И на этот раз я, так или иначе, не придаю большого значения спокойному морю. При тихом море за нашим шноркелем образуется бурун, который должно быть, будет виден на многие мили пилотам Томми. Все наши зенитки настороже, боеприпасы для обеих четырехствольных 20-мм установок и 37-мм пушки лежат наготове. На мостике некуда ногу поставить. Парни у 20-мм пушек и 37-мм автоматической пушки, словно тени: Они замерли, держа наготове патронные ленты. Если не ошибаюсь, на всех надеты спасательные жилеты. Мне бы тоже следовало получить спасательный жилет...

– Наблюдать внимательно за кораблями противника. Стрелять разрешаю без команды! – раздается голос командира.

Чертов спасательный жилет! Теперь я не могу смыться с мостика просто так! Если бы только мы уже были на более глубокой воде! Янки определенно не позволят нам рассекать здесь, словно рыбацкой шхуне! Замечаю, что опять притопываю от нетерпения. Ничего не видно: Ни гавани, ни Бункера. Города тоже почти не видать. Различаю лишь несколько отдельных бликующих всполохов над водной поверхностью. Никакого понятия, что это такое. Морская вода разбегается, раздвигаемая устремленным вперед носом подлодки. Ослабив колени, пробую попасть в такт периодам движения лодки вверх и вниз. Но мне следует не движением морских волн любоваться, а наблюдать получше! Наши катера давно уже должны были быть в узости канала. В следующий миг слышу, как командир, не отрывая бинокль от глаз, говорит:

– Оберштурман, – там по левому борту впереди тень?

Оберштурман быстро устремляет свой бинокль в указанном направлении, однако, заставляет ждать свой ответ. Наконец, говорит:

– Похоже – очень похоже...

– Право руля 15 – держать 150 градусов! – приказывает командир.

– Вот – 3 градуса по левому борту что-то тоже есть, господин обер-лейтенант!

Это снова оберштурман.

– Тогда давай держать 170 градусов. Посмотрим, что получится...

– Держать 170 градусов! – командует вниз оберштурман.

– Наблюдать за первым объектом, – приказывает вполголоса командир.

Все это уже было! Только тогда братишки, когда мы с трудом проходили Гибралтар, ставили навигационные огни. Этим они помогали нам уклоняться от столкновения. Естественно не из-за любви к нам. Они просто боялись столкнуться и с нами и друг с другом, поэтому хотели лишить нас доступа к выходу, заблокировать нам дорогу и замкнуть нас в мешке. Как сильно я тоже не стараюсь, не могу обнаружить тени, которые видят оберштурман и командир. И в этом нет моей вины: Проклятый чадящий дым опять вызывает у меня слезы. Долбоебы, надоело уже! Что за слабоумный командует этим минным прорывателем! Британские грузовые суда ведь ходят иногда без дыма, если это необходимо – или почти без дыма. И тут я слышу: «Мины!» Кто сказал, что там где-то мины? С какой стороны сказали? Раздается голос командира:

– Точно! Дальше впереди лежат наши собственные.

Собственные мины – это могут быть только те, которые должны преграждать противнику вход в Брест. Якорные мины. Какой же я дурак, что не узнал об этом раньше! О собственных минных полях никогда не говорилось. Вместе с тем никогда, кажется, у нас еще не имелось проблем, кроме разве что мин, которые по ночам сбрасываются самолетами Томми. Но если уж Томми удается расставить мины непосредственно перед Бункером, то тогда возможно здесь они тоже могут быть. Но, все же, не будем пугаться... Бог не выдаст – свинья не съест! Теперь темное небо стало почти таким же плотным, как и темная вода. Несмотря на это, все еще высвечивается тонкая линия горизонта на западе, а перед ней изящный силуэт нашего минного прорывателя. Лодка поднимается и опускается теперь нерегулярно. Глаза не позволяют оценить ее движение. Чтобы не расшатываться из стороны в сторону, приходится крепко уцепиться за фальшборт мостика. Всем телом ощущаю, как дрожит металл под силой наносимых водой ударов. Когда мы уже нырнем? Очередной бросок воды настолько внезапно летит мне в лицо, что я вздрагиваю словно от удара кнутом. Вода проникает между губ: соленая. Невольно выкрикиваю проклятие и быстро нажимаю несколько раз языком по нёбу, чтобы получить во рту большую порцию слюны. И сглатываю ее вместе с солеными каплями. Выплюнуть эту смесь, я не решаюсь в этой темноте – могу попасть в «зимний сад». Вокруг меня на мостике внезапно оказывается слишком много людей. Лучше спущусь-ка я в лодку. В центральном посту лежат наготове изогнутые магазины емкостью 20 выстрелов каждый для скорострельных автоматических 37-мм пушек. Я видел такие и на кронштейнах в башне. Запасные боеприпасы для зениток свалены перед командирской выгородкой. Чтобы суметь быстро придти на выручку, если возникнет такая необходимость, внимательно осматриваюсь. Подхожу к прокладочному столику и, пытаясь совладеть со своей нервозностью, рассматриваю лежащую там карту: Побережье Бретани является мне вдруг как абрис дико гримасничающей горгульи. Надо постараться как можно быстрее выйти из ее оскалившейся пасти. Насколько мы далеко, вообще, до воображаемой линии от мыса Pointe de Saint-Mathieu до Pointe de Penhir? Накладываю на карту угольник и линейку и пытаюсь сконцентрироваться на проводимых мною вычислениях: Только не халтурить! Успокоить суетливые пальцы! И вот получаю: Еще пять морских миль! Как далеко это на самом деле, то есть, как далеко при данных обстоятельствах, я не знаю. Скорее всего, в этом не смог бы разобраться и сам Господин Эйнштейн... Поднимаюсь на несколько ступенек по алюминиевой лесенке до рулевого и остаюсь там. Сверху поступают команды, которые я не могу правильно воспринять. Рулевой перекладывает рукоятку машинного телеграфа и нажимает на рукоятку штурвального колеса. Затем тут же докладывает наверх:

– Есть левый двигатель полный вперед. Правый средний вперед. Руль положен право на борт до предела.

Право на борт до предела? Что может означать то, что руль в крайнем положении? Команды поступают одна за другой. Рулевой пашет как проклятый. Почему же мы все еще не ныряем? Из-за опасности мин, может быть? В отверстии башенного люка светлеет. Осветительные ракеты? Не начинается ли теперь наш последний танец? Но вот светлое пятно снова гаснет, но не сразу, в один миг, а как огонь, затухая. Прислушиваюсь, но за шумом дизеля ничего не слышу снаружи. В ушах звучит только быстрая последовательность команд рулевому и машинному отделению: Мы идем зигзагами во всю мочь. Наверх требуют Складную Книгу. Складную Книгу? Что это значит? Снова светлеет. Сигнальные ракеты? Осветительные снаряды? Просто так или чтобы осмотреть местность и найти цели для пушек? Если бы, все же, командир проинформировал нас! Сверху новая команда:

– Оба двигателя полный вперед! – И сразу после этого: – Руль влево на борт до предела!

Мы должным выйти, во что бы то ни стало, в более глубокую воду. Но такими зигзагами мы едва ли продвигаемся вперед... Вверху раздается жуткий рев: Ни хрена себе расклады! В центральном посту поднимается суматоха. Нас атакуют? Или мы атакуем? Сквозь шум дизелей хлещут сильные отзвуки выстрелов. Это мы стреляем? Или по нам лупят? Нет, должно быть это минный прорыватель. Минный прорыватель в бою? Но почему мы не стреляем? Сверху свисают набитые патронами ленты наших 20-ти миллиметровок. Они слегка колышутся. Головки снарядов матово блестят в бледном свете... Я весь горю желанием сделать хоть что-то, приложить руки куда-нибудь. Однако мне ничего не остается, как просто стоять, сдерживая дыхание и рвущееся из груди сердце. Страшно ли мне? Конечно, я боюсь. Я весь буквально пропитан страхом. Всеми порами я выделяю его из себя – и одновременно его же и вбираю в себя: Страх царит повсюду. Как огромная, но невидимая, липкая паутина он сидит в каждом углу. Уклончивые взгляды людей полны испуга. Все, что мы говорим, говорится только ради того, чтобы отогнать страх. Это такая разновидность страха, которая заставляет меня втягивать голову в плечи при малейшем необычном шуме. Мне разрешено подняться снова на мостик. Слава Богу! Быстро оглядываюсь, пока не начинаю кое-что различать в темноте. Как долго нас еще не тронут? Когда минный прорыватель получит свою торпеду и взлетит на воздух? У быстроходных катеров есть торпеды. Я настолько увлекся видом сильного фейерверка, что даже попадание торпеды в нас сейчас не смогло бы испугать меня. А там, на минном прорывателе, зенитная пушка долбит куда-то вверх: Бьет трассирующими снарядами. Всматриваюсь в слепящий трассирующий след, уходящий в небо, но как сильно не напрягаю зрение – не вижу ни одного самолета. Жемчужные нити трассеров указывают мне направление, и все же не могу найти и следа самолета. А может парни с минного прорывателя так разнервничались, что желают расстрелять свои боеприпасы, создавая нечто типа световой рекламы для нашего выхода? Внезапно органное гудение разносится прямо над головой, и уже ревущая тень несется на нас. Забили тяжелые молоты – это наша пушка вступила в дело! Опять тишина – как отрубило.