Крепость
Шрифт:
– У меня здесь в сумке секретные вещи. Они должны попасть, как можно быстрее, в Берлин. Мне нужен транспорт!
Адъютант не говорит ни слова, словно не слышит. Затем произносит:
– Все чертовски плохо! Понимаете: Очень плохо! – И затем добавляет:
– Совершенно нет бензина! Вам следовало бы лететь с КПФ ...
С КПФ? эхом звучит во мне. Что он хочет от меня? Хочет ли прощупать? Или выведать что-то? И я произношу как тупица:
– Но КПФ же сидит в Анже…
– Сидел! – я бы так сказал. – Однако вчера он был еще здесь, а затем улетел в Париж. Мы ожидали Вас раньше! Поэтому также и шеф Флотилии отсутствует.
– А он где?
– На рыбалке.
– Черт возьми! – вырывается у меня. Более всего мне хотелось бы сказать: Не тяни, выкладывай, что еще случилось?!
Неужели сам КПФ в подвешенном состоянии? Теперь это становится
– Вы можете рассчитывать впрочем, получить от комендатуры гостиничный номер. Но я бы этого Вам не советовал.
– Клопы? – спрашиваю заинтригованно.
– Не то чтобы, – отвечает адъютант, но таким странным голосом, что я недоуменно смотрю на него сбоку.
Наконец его лицо потеряло выражение более соответствующее овце. Он даже косо улыбается и произносит:
– Или лучше сказать: И клопы, вероятно, тоже. Но не они являются проблемой. Имелись случаи нападений...
– Нападений?
– Так точно! Убили офицеров, отрезали им половые члены и засунули в рот.
– Их собственные члены?
– Да, половые органы.
– Это ужасная история!
– Однако, к сожалению, так и было!
– Вы здесь живете как на вулкане!
– Пожалуй, можно и так сказать! – отвечает адъютант. – Во всяком случае, я бы хотел посоветовать Вам оставаться во Флотилии.
– Великолепно! Я буду чувствовать себя там как дома!
Я разыгрываю давно ожидаемое счастье и думаю: Значит, никакой богатой ванны... Черт возьми! Ворота на возвышенности рядом с Бункером – это та еще штука! Увеличенная работа лобзиком. Будки часовых покрашенные в черно-бело-красное, в косую полоску. За ними светло окрашенные эллинги, перед ними мотки колючей проволоки. Входы в бетонированные убежища, кажется, новые. У них стальные купола как у танков. А еще я замечаю также короткие орудийные стволы. Господи! У них здесь еще и эти проклятые бараки! Их неприкрытый вид приводит меня во внутреннюю панику. Бараки в Потсдаме и на Oberjoch. Воняющие смрадом матрасы набитые конским волосом. Мастика для полов. Пот и немытые *** – запах блевотины и обоссанного сортира... Въезжаем на площадь, окруженную бараками. Обязательные пустые бутылки из-под вина, зарытые горлышками вниз, обрамляют обе стороны только что прочесанной граблями гравиевой дорожки.
– Стоп! – приказывает адъютант, и водитель тормозит свой «драндулет» так резко, что гравий веером вылетает из-под колес.
– Ну, вот мы и на месте. В этом здании Ваш кубрик.
– Здание? – спрашиваю со всем имеющимся во мне цинизмом в голосе. Остаюсь сидеть и говорю:
– Хотел бы я знать, как было бы мне с КПФ...
Адъютант делает знак водителю: Мотор заглуши. Затем говорит:
– Ваш боцман будет жить вон там, – и бросает неопределенный жест на скопление нескольких бараков.
Бартль понял его жест: Он вылезает из кюбельвагена, хватает свою брезентовую сумку, вытягивается по стойке смирно и тащится в направлении бараков. Сзади его вид и то, как он пересекает длинную площадь своей ковыляющей походкой, вызывает у меня жалость.
– КПФ хотел Вас, то есть весь экипаж подлодки вместе со служащими верфи, когда был здесь, – доносится голос кастрата.
– И?
Смотрю, склонив к плечу голову, как фатально действует мой вопрос на адъютанта, и сразу же иду напролом:
– Земля горела у него под ногами, что ли? Или Союзники уже в Анже?
– Да недавно улетел, так сказать, прямо сегодня утром...
Адъютант поворачивает и, судя по его виду, находится в большом замешательстве: Он дол-жен защищать своих господ и повелителей, и не может позволить проявиться сомнению в окончательной победе. Тогда, чтобы положить конец этому трепу, коротко говорю ему:
– Или Вы полагаете, что Ваша очередь еще нескоро придет? Все это является лишь вопросом времени... я думаю, в силу сегодняшней занятости Союзников.
– Ну я, так вот, не вижу наше положение...
– Конечно, нет! – И теперь целенаправленно закидываю ему крючок: – Вы вовсе не могли бы этого увидеть – при Вашей-то должности!
Мой кубрик! Волосы становятся дыбом от одного вида стоящей там койки. Я думал, что раз и навсегда оставил подобное за спиной.
К счастью, этот темный чулан для меня одного. Ладно, зато теперь никакого гремящего пердежа и пуканья, никакого перехватывающего дух зловония, как прежде в подлодке... Но как это самоуспокоение поможет мне? Мне бы в данный момент присесть где-нибудь снаружи и поразмышлять – но только в пол-ной тишине и покое. Когда подхожу к стене здания, могу видеть между двумя бараками полузасохшие луга, а также серо-коричневые пустоши сквозь ячейки высокого проволочного забора и мотки колючей проволоки за ним. Все же беру курс на незастроенный участок и обнаруживаю, когда оставляю его за спиной, опрокинутую, окрашенную в бело-красное, бочку. К ней и устремляю свои шаги. Пот сбегает по телу струйками. Это какое-то чудо природы, как он находит путь наружу даже из совершенно грязных пор кожи. Надо бы поискать тень, но это, так как солнце стоит уже высоко в небе, в этом лагере не так просто. Вероятно, говорю себе, все от жары стали настолько вялыми, что больше вовсе не способны к нормальной игре своих ролей. Наше прибытие уже было слишком большим потрясением для них. Присаживаюсь на бочку и пристально смотрю, словно арестант, на ландшафт за забором: Ну и что – мне все равно: Я должен побыть с собой наедине. Надо осмотреться, выждать, показать полное спокойствие. Своим нетерпением я могу только возбудить здесь подозрение. Как жаль, что в La Pallice не знаю никого, кто мог бы помочь мне. И затем бормочу как молитву: Ты хочешь пережить эту войну – ну так пережди, отдайся на волю Неба! Но довериться в руки Господни и в свою удачу, это больше не помогает. Помоги себе сам, и тогда Бог поможет тебе! Внезапно передо мной возникает Бартль.– Как Вы устроились?
– Говно дело, господин лейтенант!
Киваю ему с полным пониманием.
– Господин лейтенант, – начинает затем Бартль жалобным голосом, – я думал, они землю ради нас перероют – но это, конечно, последнее, то, как они ведут себя...
– Мы должны прежде осмотреться, чтобы найти возможность как можно быстрее смыться от-сюда.
– Там в Бресте у нас было, однако, больше возможностей для маневров! – настаивает Бартль.
– Кто знает! – соглашаюсь с ним.
– А могут ли Томми долететь сюда с противобункерными бомбами, господин лейтенант?
– Не имею представления. Наверно не могут...
– Жаль! – произносит Бартль. И затем добавляет после короткой паузы:
– Думаю, для всей этой херни здесь, хватило бы парочки зажигательных бомб. Не понимаю я, почему Союзники еще не сожгли все эти склады и бараки?
– Звучит не совсем в любви к ближнему своему... Полагаю, они хотят здесь наступать, если только зацепятся за гавань...
Бартль рассматривает меня, склонив голову. Он смотрит как скворец, нашедший дождевого червя, и под этим его взглядом я невольно улыбаюсь. Когда Бартль видит это, он радостно оживает:
– А я-то думал, господин лейтенант, что Вы так никогда не думали.
– Нешто я да не пойму при моем-то при уму?
Какое счастье, что я не удосужился посмотреть этот лагерь, когда уже однажды был в прошлом году здесь, говорю себе, когда Бартль снова пожимает повисшими плечами. Тогда «в го-роде» – в La Rochelle – была ярмарка. И мы жили в настоящих прекрасных отелях-борделях с плотными ставнями-жалюзями от жары на окнах, роскошными обоями на стенах, воланах с ба-хромой и кистями, коврами на полу – все плюшевое и пахнущее грехом и развратом. Так я сижу, и втайне жду, чтобы весь этот барачный лагерь взорвался и растворился как при-ведение, превратившись в ничто. В воздухе висит дымка. Она рассеивает солнечный свет, производя еще более сильное ослеп-ление. Мне видна часть улицы между Бункером и барачным лагерем. Там формируются транс-порты OT. Но что еще я там вижу? Там свободно ходят пьяные в стельку, и даже пьяные с женщинами под ручку. И это в светлый день! Сцена вызывает такое сильное отвращение, что я вынужден отвернуться. Так, отвернувшись где-то на 90 градусов, могу смотреть между двумя другими бараками прямо на лагерные ворота. И вижу, как сквозь ворота приближается колонна экипажа подлодки U-730. Она тянется без всякого порядка, будто на экскурсии, по дорожке – у каждого в руке свой узелок. Делаю навстречу этой колонне несколько шагов и жалею, что в руках нет «Аррифлекса »: Я мог бы получить замечательные съемки побежденного оружия. Белесый свет – солнце словно фильтром прикрыто тонкими облаками – безжалостно к людям: с кирками и страшно худым – одетым в поношенное дерьмо вместо одежды... Незаметно для себя присоединяюсь к группе и сопровождаю их несколько шагов. При этом слышу: