Крепость

Птицы молчат. Я этого не знал раньше: Сначала играется ранний концерт, затем снова воцаря-ется спокойствие.

Солнце заставляет себя ждать, но я отчетливо вижу облака, плывущие сквозь дымку. У меня больше никогда не будет таких солнечных восходов как на море... Наконец, в следующей деревне, почти у самой дороги, видим группу силуэтов одетых в тем-ное. Старики, плечи высоко подняты, головы глубоко втянуты. Недоверчивые взгляды испод-лобья ощупывают нас, когда мы медленно проезжаем мимо. Явный страх сидит у них между лопатками. Решаюсь махнуть рукой... Никакого ответного приветствия. А затем нам встречает-ся одетая в черное старуха, толкающая перед собой тачку полную серого сырого белья. Она, даже если бы и хотела, не смогла бы взмахнуть рукой в ответ: Ее вымытые докрасна руки креп-ко держат ручки тележки. С закатанными до локтей рукавами она выглядит решительно, не так подавленно как ее ровесники. Если бы они знали, что мы сами, с этой огромной американской каретой, находимся в бегах!

Пуститься в бега – убежать: Под этими словами я раньше представлял себе совсем иное, чем эта наша поездка – винтовочные залпы, враг за спиной. Для нас сегодня больше подходят такие слова, как: улизнуть, свалить, слинять, смыться, испариться... При этом точно знаю, насколько эта тишина и пустота окружающего нас пейзажа могут ввести в заблуждение и насколько опас-ной может оказаться каждая оконная ниша. Однако, кроме пристального всматривания в окру-жающую нас пустоту – так сильно, что глаза слезятся – я ничего не могу поделать.

Внутренним взором вижу картинки-лубки, на которых франтиреры сняли изнутри домов че-репицу и выставили из люков стволы винтовки: пиф, паф! – белые клубки выстрелов на кры-шах! Ярость мести французов должна быть неимоверной. Расстрелы заложников ведь это же сплошное свинство! В Париже установленной нормой является пятьдесят к одному. С тех пор как я услышал такое, во мне навсегда поселился смертельный ужас. Я часто спрашиваю себя: Что бы ты сделал, если бы тебе пришлось сражаться с партизанами? Отпускал бы ты людей, принимающих у себя агентов спрыгнувших на парашютах? И как все-гда даю себе один ответ: Я бы никогда не смог стать бычарой из СС или судьей кровопийцей. Настолько они никогда не смогли бы меня зазомбировать. Небо должно было бы уже стать ярко-синим, как и должно быть. Вместо этого оно белое, и белый свет слепит. Дорожная лента серая, «ковчег» серый – все вокруг нас серо или охряно-грязно. Наш серый «ковчег» вбивает серую дорожную ленту в себя. На каком-то изгибе дороги он рискованно наклоняется, однако, затем покачиваясь, быстро выравнивается. Мои члены тяжелы, словно налиты свинцом. Жаль, что в этот раз я не послал наверх Бартля. Но тогда я бы не имел ни одной спокойной минуты: Бартль слишком рассеянный. Там внизу ему, во всяком случае, гораздо удобнее. Подозреваю, что он всю дорогу спит, вместо того, что-бы держать буркалы открытыми. Было бы разбито ветровое стекло, вот это было бы дело! Это было бы надежным средством против дремоты. А чем мне это мешает, собственно говоря? Черная зависть, вот что будоражит меня. Я хотел бы тоже уметь так дремать как Бартль. «Ку-чер» никак не может помешать ему в этом: Он тупо смотрит прямо перед собой. И таким как «кучер» я бы тоже никогда не смог бы стать: Человек совершенно без собствен-ной воли. «Кучер» не обижается, не задает никаких вопросов, ничего не комментирует – он всегда безмолвен, почти как рыба. Тем не менее, он наилучшим образом знает свою машину вместе с ее газовой фабрикой. Бартль ласково зовет «кучера» – «Бухарик». Звучит тепло и подходит к нему: Он и в самом деле часто имеет такой отрешенный вид, будто накирялся. Как эта война, как мировые отношения, могут отражаться в голове нашего «кучера»? Это че-ловек, которому можно позавидовать. Для таких людей значимым и великим является тот, кого называют значимым и великим. И правильно для них то, что нужно государству, и верно лишь то, что говорит Фюрер.

Я уже узнал, что «кучер» долго работал на торфоразработках. Вырезание торфяных кирпичей, их погрузка и складывание в штабеля для сушки должно быть тяжелой, плохо оплачиваемой работой. Дитя бедных родителей. Никакого имения в собственности. Зимой «кучер» ходил на лесозаготовки. Работа в лесу, кажется, доставляла ему больше удовольствия, чем работа на бо-лоте.

Надо было нам установить на нашем «ковчеге» нечто вроде переговорного устройства. Или минимум хотя бы связь через рупор, как на подлодке – от мостика к ЦП. Вместо этого я вынужден обходиться дурацким перестукиванием, словно при вызывании духов. Может быть, еще раз попробовать проверить реакцию на стук? А ну его к черту! Не хочу рисковать, иначе, чего доброго, окажемся внезапно в кювете и назад не вылезем... Снова пустое жилище у дороги и тут же еще одно. Полурасколотые ставни слегка колышутся на скрипучих петлях. Гаражи, депо, бензоколонки, из кранов которых уже целую вечность не течет бензин. За каж-дым окном представляю любопытные лица, но не могу никого увидеть. Можете замереть в ожидании, ныряю в спасительный сарказм, со своими пукалками! Громады облаков на низкой высоте стали голубыми со стальным отливом. Неужели это предвещает раннюю грозу? Почти все поля, склоны которых понижаются к дороге, уже убраны, только там и сям еще стоит четырехугольник зернового клина, словно вызывающее пятно на желтовато-сером, вы-цветшем брезенте небесного экрана. В полевой меже бросают тень густые живые изгороди кус-тов роз. Мы плетемся настолько медленно, что я могу ясно видеть налитые, оранжевые плоды шиповника. С некоторого времени опять чувствую давление в мочевом пузыре. И поскольку оно все на-растает, даю сигнал остановки. В ту же минуту «ковчег» останавливается. Слезаю с моей «смотровой башни» и бреду, как на ходулях, деревянными ногами через проходящую у дороги неглубокую канаву. В разные стороны прыгают врассыпную перед моими шагами кузнечики. «Кучер» пользуется остановкой, чтобы раскочегарить котел. Этот маневр совсем нелишний, и скоро «ковчег» уже стоит «под парами». Я, между тем, делаю несколько шагов по жнивью и при этом с силой размахиваю затекшими руками. Так – а теперь руки бросить назад и выпятить грудь! И еще раз. Кровь начинает двигаться быстрее, легкие расширяются. И при этом высоко поднимаю колена: Походка аиста! Руки при этом бросаю то вперед, то назад. Раздается поющее завывание нескольких напрасных попыток запуска двигателя. Останавли-ваюсь и прислушиваюсь. Еще один воющий звук, и в этот раз происходит воспламенение. Кто бы сомневался?! «Кучер» вновь срывается со своего места – и мочится на левое переднее колесо. Это должно быть общим атавистическим порывом: Магия мочи. Суеверие. Я однажды видел, как машинист мочился на колесо своего паровоза. Он направлял струю на высокое, в рост человека, железное колесо. У «кучера» странный способ убирать свой член в ширинку! Чтобы полностью убрать его, он энергичным толчком посылает назад зад, затем осторожно застегивает ширинку и наконец, не-доверчиво смотрит вниз – так, будто не доверяет своим рукам и должен проконтролировать, аккуратно ли заперт его член. Бросаю взгляд через плечо Бартля в кабину машины и говорю:

– Quel bazar!

Бартль недоумевает.

– Это значит, – говорю ему, – что за головотяпство! Вам следует это запомнить. Типично фран-цузская речь. «Bazarder» – значит разбазаривать или торговать, рекомендую запомнить.

Бартль двигает губами, словно стараясь беззвучно запомнить сказанное мною.

– Вам надо было бы начать учить французский язык немного раньше. Вот, например, что Вы можете сказать по-французски?

Бартль начинает без колебаний:

– Bonjour, Madame. Давайте сделаем lucki-lucki , – и возвысив голос: – И никаких отговорок – а то машинку сломаю.

– Vous parlez comme une vache espagnole! – я бы так сказал!

Бартль застревает взглядом на моих губах, напоминая любознательного ученика.

– Вы должны сказать J’ai le b;guin pour vous, mon colonel – это, если нас схватят французы: Я влюблен в Вас, господин полковник. Быть влюбленным – Avoir le b;guin , – это хорошо звучит для французских ушей. Вы также можете сказать: Vous me donnez la chair de poule – От Вас у меня аж мурашки по коже.

Для Бартля это уже слишком. Он озадачено всматривается в меня. Затем заикаясь, произно-сит:

– Сколько теперь времени, господин обер-лейтенант?

– То есть Вы хотите спросить: Сколько времени? Moins cinque! Это значит: Пять минут до закрытия ворот или без пяти минут 12!

Бартль стоит теперь в сильном недоумении. Ну вот, небо, кажется, проясняется, и, забираясь на крышу «ковчега» размышляю: Сегодня будет довольно жарко! И еще: Нам скоро снова понадобятся дрова. Также мне пригодились бы очки для защиты от насекомых. Только откуда их взять? И еще шины! Если бы только эти не-счастные шины выдержали! Но есть как минимум одна радость: При такой черепашьей скоро-сти, может быть, и продержимся, пока они полностью не сдуются. Не мешало бы еще иметь и календарь, чтобы лучше распланировать время. Мне также стоило бы вести путевой журнал. Я мог бы пролистать его теперь назад и просмотреть, что было вчера, а что позавчера. Но у меня нет ни карманного календарика, ни журнала. Опираться не на что. Когда мы, например, вышли из Бреста? Несколько недель тому назад? Или месяцев? Это ко-роткое расстояние, что мы прошли на «ковчеге» – сколько часов мы уже в пути? И какая тогда выходит наша средняя скорость? Как у велосипедиста? Или пешехода? Из котла вновь раздается такой стук, что любого христианина должен привести к нервному расстройству. Звук доносится от изогнутого колпака – очевидно, защитного кожуха клапана высокого давления. «Леший» как-то пытался давать мне объяснения. Когда он здесь наверху шурудил своей кочергой в котле, то произнес: «Вот этта, так вот, этта шуровочное топоч-ное отверстие!» После чего глубокомысленно замолк. Котел выглядит также как и наша водогрейная колонка для ванной в Хемнице. Она тоже то-пилась дровами. Дрова должны были постоянно гореть в ней и излучать тепло. Здесь же они должны только тлеть и образовывать газ – наверное, насколько хватает моих познаний в химии, углекислый газ и оксид углерода или что-то подобное, а затем этот газ направляется вперед по непонятной системе труб, в странной формы контейнер, расположенный перед радиатором-холодильником. Там все это фильтруется, так рассказывал мне Бартль. Поступает ли оттуда газ непосредственно в цилиндры или сначала смешивается еще с воздухом, не знаю. Но где же мы находимся сейчас? Судя по всему, мы должны в ближайшее время прибыть в Poitiers . И во мне тут же звучат строки: «Где мы находимся, где? / Еще пятнадцать минут до Баффало... Вдали ни пригорка, ни дома / Деревьев нет, людей не видно...» . Я знаю, эти стро-ки не совсем к месту – но что с того! На выезде из деревушки встречаем подразделение на марше, везущее на велосипедах три лег-ких и один тяжелый пулеметы. Разношерстная публика: И на всех лицах следы неимоверной усталости. Щетина на лицах, спутанные, растрепанные волосы, но в целом солдаты, соблю-дающие уставной порядок: с арьергардом и авангардом, как и положено на марше. Командует подразделением гауптман – загорелый человек, около сорока лет. Он единственный одет в еще аккуратную форму: Галифе, высокие сапоги, мягкая пилотка на голове. В целом здесь должны быть около ста человек. Они ведут с собой пять лошадиных упряжек: упитанные, гнедые лошади с длинными, цвета охры гривами и хвостами. Крестьянские телеги кажутся дряхлыми. Густая черная смазка разбухает в ступицах колес, выступая наружу. На те-легах нагромождение мешков и ящиков с боеприпасами. Две подручные лошади привязаны к последней телеге. Обнаруживаю добрую дюжину людей в таких же серых комбинезонах, как и Бартль, на головах синие пилотки.

– Эти парни прибыли из Saint-Nazaire, – поясняет гауптман, когда видит, мое недоумение.

– А мы из подразделения далеко на юге.

Нашему «ковчегу» удивляются как музейному экспонату. А не могли ли бы мы взять с собой почту, интересуется гауптман.

– Сколько угодно! – отвечаю приветливо.

Гауптман приказывает командирам взводов:

– Полчаса перекур. Людей с дороги убрать. У нас появилась оказия. Тот, кто хочет писать пару строк, должен поторопиться.

Смотрю на оружие у солдат: Только три или четыре человека имеют автоматы. У нескольких человек карабины 98 K . Большинство, однако, трофейное оружие. Узнаю, что в подразделе-нии имеется и французское, и бельгийское, и голландское и норвежское оружие. Судя по виду, бойцы кажется, даже гордятся этим винегретом.

– Между десятью и восемнадцатью часами мы не передвигаемся, – объясняет гауптман, – Нас об этом строго предупредили. Без самолетов здесь больше нет никаких условий. А тем временем везде царит полная неразбериха. Мы каждый раз спрашиваем себя, когда на дороге появляется какая-либо машина, не янки ли это. Согласен, звучит забавно, но можно легко попасть в пере-дрягу!

Внезапно выражение лица гауптмана меняется, он улыбается, и в его горле нарастает булька-нье:

– Три дня назад мы встретили два бронетранспортера, так парни рассказали нам шутку. Их с ликованием приветствовали при въезде в деревни, одаривали цветами и свежими фруктами, до тех пор, пока французы не разобрались, кого они встречали. Тогда они достали свои ружья, и даже дробовики и начали палить по броне из окон.

– Ну, такая путаница с нами не может произойти. Мы-то уж точно не похожи на янки.

Гауптман и оба его лейтенанта никак не хотят поверить, что мы прошли до этого места без стрельбы. Им самим не один раз приходилось применять оружие. Имелся даже легковой везде-ход, который шел в авангарде, да наскочил на мину: Мы должны быть предельно вниматель-ными. То, что мы дерзко едем днем, он находит правильным. Террористы, которые заняты но-чью, днем спят. Но с таким большим количеством людей как у них дневной переход слишком рискован – и кроме того, отдельная машина едва ли будет воспринята как цель самолетами-штурмовиками: во всяком случае, не на этой местности.

Среди людей из Морфлота из Saint-Nazaire вижу маата. Спрашиваю его о том, как им удалось уйти.

– Мы направились на юг – на велосипедах. На левом берегу Луары янки тогда еще не стояли.

– У этих парней нет никаких документов на марш, но здесь среди моих людей с ними ничего не произойдет. В ином случае они попали бы в сложное положение..., – объясняет мне гауптман.

Мне хорошо известно, что значат его слова: Могло ведь и так случиться, что эти морские ар-тиллеристы могли быть схвачены патрулем СС, и отправлены в «особое отделение» , а то и расстреляны или повешены на месте. Желаем парням всего хорошего, обмениваемся рукопожатиями и салютуем, прощаясь. И, что бы вам удачно пройти, ребята! произношу тихо. Когда мы снова в пути, думаю: Гауптман хотел предостеречь меня. Я получил от него явное послание. Мы должны перед людьми из нашей «фирмы» так же быть начеку, как и перед про-тивником. Здесь повсюду в движении находятся группы и группки, которым может понадо-биться усиление – и прежде всего, транспорт. Даже если это всего лишь наш «ковчег» на спу-щенных шинах. Хорошо еще, что у нас на заднем сидении лежит большая кипа полевой почты. Полевая почта неприкосновенна. Ее никто не осмелится тронуть. Если должны исполниться все те многие пожелания, которыми нас одарили из-за этих писем – а теперь еще и нескольких бандеролей – которые мы сопровождаем, то мы должны пройти без сучка, без задоринки. Наблюдать – и ни о чем другом не задумываться. Я должен предельно сконцентрироваться, черт побери, на дороге и небе. Так много солнца тоже не впечатляет, тени делают меня еще бо-лее нервным. Они заставляют меня напрягаться, вырисовывая в тени фигуры, которых на самом деле нет...