Крепость
Шрифт:
В следующее мгновение, наконец, вижу на перекрестке легавого и командую остановиться рядом с ним. И тут уж могу во всех подробностях видеть, как он пристально изучает наш но-мерной знак, а затем медленно, будто случайно, так долго поворачивается вокруг собственной оси, пока не оказывается спиной к дороге, чтобы не приветствовать меня... Ну, уж дудки! Это ему не поможет.
Говорю:
– Veuillez avoir l’obligeance …, – легавому в спину, и он так резко поворачивается ко мне, на-пуганный моей вежливостью, словно его тарантул укусил, – de bien vouloir m’indiquer la direction de Fresnes?
Продолжаю
– Trente minutes, ; peu pr;s, mon lieutenant!
– Et mille fois merci!
Наверняка этот человек расскажет сегодня вечером дома о таком событии, как наш вежливый разговор, и если ему здорово не повезет, то жена посчитает его душевнобольным.
Эти странные взгляды пешеходов! Только ли мне они направлены? При взгляде в зеркало вижу, что некоторые из зевак останавливаются, и глазеют на нас, открыв рот. Но это, пожалуй, следует отнести насчет нашего драндулета, а также на то, что наш «линкор» несет на себе но-мер Вермахта. Газогенераторный грузовик германского Вермахта – когда еще можно было уви-деть такое чудо в Парижском пригороде!
Ржавые бензонасосы у бордюра тротуара перед давно заброшенными бензоколонками. Про-сто смех: Для нас тоже больше не было бы бензина, если бы мы находились в пути вместо «ковчега» на автомобиле, требующем бензина.
Когда приходится остановиться перед перекрестком, слышу из открытого окна мелодию по радио, звучащую как Marseillaise . Может у меня уже слуховая галлюцинация? Да, точно, при внимательном слушании это совсем не Марсельеза.
Сделано довольно умело, звучит почти как Marseillaise, однако, не является ею!
И радио у открытого окна?
На такие шутки французы всегда были способны. Симона тоже была довольно умела в этом. «Vive la France» , можно было прочитать на одной из ее блузок сотни раз – слова, напечатан-ные красным и синим шрифтом. Выглядело как красивое, изящное смешение красок, и только при ближайшем рассмотрении, в формах и переливах цвета, можно было узнать эти слова.
Так проезжая мимо, пытаюсь расшифровывать письменные фрагменты на полуистрепанных плакатах, висящих на брандмауэрах. Плакаты многократно переклеены и разорваны на большие куски. Непросто расшифровывать такие вот клоки. Но тут мой взгляд привлекают большие красные буквы: «HALTE AU NAZISME!» .
Слово «HALTE» – сбивает меня. Странно, что оно звучит на французском языке почти как по-немецки. Позаимствовано из немецкого языка?
Теперь приходится ехать по компасу. Здесь проходит дорога с односторонним движением – sens unique -, в которую нам никак не влезть. Но «кучер» действует так, будто вообще не ви-дел дорожный знак. «Кучер» мог бы в своей отупляющей скуке легко направить «ковчег» пря-миком в ад, если бы я только показал ему направление. Он, кажется, не чувствует ни капли на-пряжения, висящего в воздухе.
Fresnes.
Спрашиваю какого-то старика о тюрьме. При этом Бартлю
и «кучеру» становится буквально «дурно». И тут, внезапно позади нас, раздается щелчок. По нам сзади стреляют, что ли? Или с крыши? Из мансарды? Каждой клеточкой своего тела чувствую: Здесь настоящая бочка с поро-хом, готовая взорваться в любую минуту!Но затем беру себя в руки и успокаиваюсь: Это, конечно, просто неисправное зажигание.
Мы должны найти Симону – любой ценой. И еще шины. Симону и шины! Симону и шины! Симону и шины! бормочу сам себе под нос как заклинание.
Брожу взглядом по пестрым деревянным дорожным указателям на перекрестках: Тактические знаки и цифры, но никакого указания на парк автомобилей.
В утреннем свете швейцарские домики этих пригородов выглядят печально в своем странном стиле вырезанных лобзиком фигурок. Красочные цвета, напоминающие пестроту цветочных клумб, тоже не могут ничего изменить. Серые стены, закрытые зеленые ставни, закрытые железные ворота, высокие столбы ворот из красных кирпичей. Тявкающие собаки, отсутствие людей, отсутствие машин – что за хреновый район!
В конце дороги возвышается огромный серый бастион: Без сомнения это и есть тюрьма!
Этот вид доставляет мне боль: Неужели за стенами вот этого каземата находится Симона?
Мощные стальные ворота.
«Серое, серое, серое: Оставь надежду, всяк сюда входящий!» пронзает меня мысль.
В караульном помещении, отвратительно воняющем лизолом , узнаю от фельдфебеля в форме СС, с бляхой с изображением черепа и костей:
– Все транспорты с заключенными ушли...
– А куда?
– В Равенсбрюк , господин лейтенант.
– В Равенсбрюк?
– Так точно, господин лейтенант, это такой концентрационный лагерь...
Судорожно сглатываю от страха. Концлагерь? Как Симона сможет это пережить?
Я как-то видел заключенных из концлагеря – это были не люди, а настоящие живые мертве-цы, около Ландсберга, которых привезли из какого-то концлагеря и которые выглядели гораздо хуже, чем даже русские военнопленные.
А затем мелькает мысль: Симона в Германии! В Равенсбрюке! – Равенсбрюк... Что там было с Равенсбрюком?
«Зуркампф находится в концлагере Равенсбрюк – Уккермарк – это в направлении Нойш-трелица », слышу, словно наяву объяснение Казака.
– Когда же здесь была произведена зачистка? – спрашиваю фельдфебеля как можно более без-различно.
– Три-четыре дня тому назад, господин лейтенант ..., однако...
Что за странный тип этот штурм- или штурмбан- или как там еще-чего-то-фюрер? Раньше эти парни выглядели совершенно иначе. А теперь передо мной эта вот потертая рожа: Мужик кажется полностью в дерьме.
В руке сильно бьет пульс, и голова, кажется, тоже уже не в порядке: Меня так мутит от голово-кружения, будто кто-то тянет за ноги. Но чувствую, что если только обопрусь о письменный стол этого испуганного караульного, то, наверное, смогу справиться с этим своим состоянием.
Подожди-ка, этот странный человек хотел же сказать еще кое-что, но замолчал поколебав-шись...
– Однако, что? – невольно повышаю на него голос, хотя вовсе не хочу этого.
– Однако, это еще вопрос, господин лейтенант, прибыл ли туда этот транспорт.