Крепость

Когда они удаляются, движемся дальше. Но на следующем перекрестке нас, взмахом диска регулировщика, останавливает полевой жандарм и направляет в объезд. Этих парней со своеобразным ошейником — металлическим горжетом-бляхой, на котором написано «Фельджандармерия» можно почти всегда найти далеко позади основных сил.

Мы без слов сворачиваем. Но затем Бартль внезапно кричит взволнованно сзади:

– Вот указатель на военный госпиталь..

– Отлично! – отвечаю ему на это и обращаюсь к «кучеру»:

– Все время следуйте по указателям. Их Вы легко найдете.

Боль снова усиливается, и картины, на которые падает мой взгляд, смешиваются сложным способом с теми, что вижу внутренним взором: Двойное экспонирование. Вижу все одновре-менно и в действительности и словно в тумане.

Где же этот чертов госпиталь?!

Поскольку он никак не хочет появляться, направляю «ковчег» к тротуару и жду, пока приблизится какой-то пожилой прохожий с тростью. Бартль задает вопрос на ломанном французском языке и – о, чудо! – его поняли.

– Rien de plus simple, messieurs: Vous continuez tout droit devant vous, et la, ou les trois rues se croisent, vous prenez la rue a votre gauche – et puis a la quatrieme, que vous traversez, vous verrez l’hopital a votre gauche. Comprenez-vous?

– Je vous remercie beaucoup, monsieur , – говорю громко и добавляю по-немецки:

– Это была довольно точная справка!

– Теперь налево! – даю «кучеру» указание спустя некоторое время. – И затем все время прямо.

Госпиталь: въезд с булыжной мостовой, конторка охранника – она пуста. Далее по разбитой булыжной мостовой до большого двора. Отталкивающие фронтоны с высокими окнами на все стороны. Здесь, очевидно, военный госпиталь, который видел еще франко-прусскую войну се-мидесятых годов

XIX

века. Как современная клиника это здание никак уж не выглядит. Скорее, как заштатная провинциальная больница. Главное, чтобы мне оказали достойную врачебную помощь!

Эхо наших шагов отражается в пустых помещениях. Здесь что, тоже никого нет?

Ору в боковой проход: «Санитары!»

Эхо звучит ужасно, как в замке с призраками, так, что холодок пробегает по спине.

Подходим к слегка приоткрытой высокой двери, и я слышу странный шум – напоминающий слабый сжатый звук монотонного пения. Когда осторожно приоткрываю дверь, то почти спо-тыкаюсь о жалобно стонущего человека, лежащего на спине, на одеяле, на полу.

В нос так сильно бьет смрад карболки, крови, гноя и еще чего-то ужасного, что все тело пронзает страх неведомого. Но тихо двигаясь вперед, прогоняю страх и пристально всматриваюсь в солдата у моих ног. Мой бог, он выглядит ужасно: Розовое, ужасное, сплошное израненное месиво между кровоточащих сгустков бинтов – это должно быть плевра. А пена? Она, конечно, выходит остатками воздуха из легких. У бойца, скорее всего, пробиты оба легких...

Хочу одновременно и смотреть и отвести взгляд от этого ужаса. Все видеть и тут же ничего этого не видеть.

Только теперь мои уши словно раскрываются для пронзающих меня непрерывных стократно усиленных стонов, заполняющих все помещение. Я еще никогда в жизни не слышал, чтобы люди так жалобно стонали хором. Они вплотную лежат на полу и умирают, жалобно стеная и плача от боли. И нигде ни одной сволочи, чтобы сделать им укол милосердия.

Как ни сильно хочу принудить себя к внимательному осмотру палаты в разные стороны, не могу этого сделать: Лишь молниеносно воспринимаю мелькающие картины кровоточащих пе-ревязок, обмотанных повязками голов и тел, завернутых словно мумии.

Ни следа белых халатов врачей или медсестер.

Но где-то же они должны находиться?! Поискать их? Нет! Хочу лишь поскорее убраться от-сюда прочь. Ничего иного как прочь, прочь!

Через все еще приоткрытую дверь палаты, а затем осторожно через большую тяжелую створ-ку входной двери. Отличная дверь: Когда она щелкает, попадая в створ замка, то звучит как стук топора.

В коридоре обнаруживаю человека на носилках. На нем раскинута серая попона, так что не могу видеть, что с ним произошло. Этот человек на носилках следит за мной глазами. Он, оче-видно, может говорить. Останавливаюсь и осторожно спрашиваю его:

– Что здесь произошло? Почему здесь нет никаких медиков?

– Все смылись, господин лейтенант. Часа два назад – все!

– И сестры?

– ВСЕ! – следует лаконичный ответ. – Все удрали!

Внезапно из этого человека вырывается:

– Господин лейтенант, у Вас конечно есть машина. Ради Христа, господин лейтенант, заберите меня отсюда! Мне самолет отстрелил ползадницы. Ради Христа! У меня жена и дети, господин лейтенант! Трое детей, господин лейтенант!

Я стою и не знаю, как быть. Что я должен сказать этому бедняге? Его умоляющий взгляд бук-вально пригвождает меня к месту. Этого вытянувшегося у моих ног человека просто оставить в его беде и исчезнуть – так не пойдет! Объясняю ему:

– У нас нет настоящей машины, только совершенно перегруженный газогенераторный грузовик, набитый полевой почтой полностью, до самого верха. Нет шин и больше нет запаса дров. И мы не можем выбросить полевую почту на дорогу...

– Но возможно Вы можете ее кому-то сдать, господин лейтенант? – произносит мужчина умо-ляющим голосом.

– Где? Кому? – спрашиваю недоуменно. Слышу, что мой голос звучит так, как если бы меня ду-шили. – И к тому же, нас там уже трое...

Какой-то момент размышляю: А может положить его во всю длину на крышу? Но при этом точно знаю: Там он быстро умрет.

– Ну, Вы же не позволите мне так просто сдохнуть здесь! – и бедняга начинает громко плакать и всхлипывать!

Эта банда подлецов-врачей! Эти жалкие, трусливые создания! Просто сбежали!

Наклоняюсь к носилкам и пожимаю этому человеку руку, которую он с трудом вытащил из-под попоны и протягивает ко мне. Я больше не могу говорить. Меня все это доводит до слез. Говно, дерьмо, сволочи!

Трижды сволочное дерьмо: Я не рожден пастором...

Бартль пялится на меня сзади, с пяти метров, а затем резко крутит головой. Сваливаем! Должно означать это его движение. Теперь Бартль тот, кто командует мной. Я еще хочу: Вы сдюжите! сказать, но не говорю ни слова. Безмолвно отворачиваюсь, и чувство стыда и бесси-лия, словно горб весом в центнер, давит меня.

~

В следующем коридоре останавливаюсь и пытаюсь успокоиться: Что я должен был сделать? Ради Бога, там было больше сотни человек раненых – которым мы должны были бы помочь. Всемилостивый Боже, там же были люди, лежавшие на полу будто окровавленный скот. И все они должны будут погибнуть так – в своей крови и гное – без врача и укола!

Прислоняюсь правым плечом к стене в легком обмороке, чувствую приглушенный запах клеевой краски. Серая скотина! Пушечное мясо! Даже несчастных свиней просто так не остав-ляют дохнуть на скотобойне!