Крепость

Что ж! Главная моя забота сейчас, это как я, со своим грузом в двадцать, довольно объемных, тщательно свернутых полотен и кругом скульптора, доберусь из Мюнхена в Тутцинг. Тут уж надо крепко подумать! Немного успокоившись, обдумываю предстоящую перспективу, когда издалека доносится пыхтение паровоза, и сквозь него слышу бешеный стук в дверь моего купе. Но все это едва пробивается сквозь охвативший меня сон.

Должно быть, я здорово уснул, потому что когда просыпаюсь, снаружи уже рассветает. Поезд стоит. Где это мы?

От начальника поезда узнаю, что мы стоим недалеко от Лейпцига и в данный момент еще не въехали в город, поскольку там сильный воздушный налет. Но очевидно он продлится недолго.

Когда, наконец, поезд трогается, стоит яркий полдень. Наш график сорван на несколько часов. Когда же мы такими темпами доберемся до Мюнхена?

Внезапно, одним рывком, дверь купе распахивается, да так резко, что я буквально подпрыгиваю на своем месте.

– Хайль Гитлер! – и резкий бросок руки вверх. Я в таком смятении, что потерял всякую реакцию. В проеме двери, словно приведение, вижу этакого «золотого фазана» в полном боевом наряде. Слишком большая фуражка-тарелка, брюки в обтяжку, коричневые сапоги. Глаз невольно выхватывает четырехлапого краба в петлице, завязанный узлом галстук – все прямо как на манекене в военном магазине. В завершение, у этого парня, занявшего собой весь проем, точно такие же, как и у фюрера чернеют под носом жирными каплями усики. Я невольно опешил от этого вида.

Наконец прихожу в себя:

– Это курьерское купе Вермахта!

В ответ этот «фазан» заявляет с улыбкой:

– О Вермахте здесь речи вообще не идет!

Скрип новеньких сапог, и почти одновременно: «Позвольте пройти!» Тут же «фазан» делает мне навстречу два шага сует нечто напечатанное на машинке мне в лицо. Отстраняюсь и невольно качаю головой. Мне хочется вытряхнуть из ушей этот трескуче-растянутое «Позвольте!» и убрать из глаз наглый образ. Но это, так внезапно появившееся красное личико окидывает меня наглым взглядом, складывает свою грязную бумажку обратно по изломам, заводит одну руку назад так, что становится видна пряжка портупеи, а другой, свободную кладет на петлю портупеи, где висит пистолет. Чувствую, что превращаюсь в невольного свидетеля какой-то пьесы одного актера. В следующий миг портупея и пистолет пренебрежительно брошены в багажную сетку над полкой, вместо того, чтобы их повесить на платяной крючок.

А затем наступило действо. С каким упоением этот человечек расстегивал свой китель с огромными накладными карманами: он так широко его раскрывал, что стали видны широкие подтяжки и слишком высоко сидящий ремень брюк. Устроившись поудобнее, он замурлыкал какой-то походный марш, а я смотрел на все это как зачарованный и безо всяких комментариев.

Поезд снова останавливается. На проплывающем мимо указателе замечаю надпись «Регенсбург – Северный». Регенсбург? Как так? Как это мы едем через Регенсбург?

Когда Фазан снимает в конце концов фуражку и отправляет ее к своей поклаже, голова его резко уменьшается, а вместе с нею и вся фигура. Удивительно: кроме усиков а-ля Гитлер, он еще и бешенный такой же, как и его любимый Фюрер! А может он лишь пародирует Фюрера? Интересно, как этот «фазан» вообще здесь оказался? Почему он вообще не на фронте?

– Знаете, это купе не для всех и оно было закрыто на замок! – произношу несколько запинаясь. И тут же скрипучий голос в ответ:

– Да что вы говорите? – При этих словах крысиная морда сует мне под нос четырехгранный ключ, да так, что в ответ хочется врезать ему по зубам. В мозгу закипает ярость, словно пар в закрытом цилиндре. Напрягаюсь весь, чтобы не сорваться. А этот паршивец, закончив тираду, откинулся прямо напротив меня и захрапел во всю глотку.

Господи! Ну, какого черта мы все не едем? Что там еще случилось?

Чтобы не смотреть на храпящую рожу высовываюсь из окна и слежу за каким-то краснофуражечником, как он скачет из одной двери в другую, под левым локтем зажата сигнальная лопатка, в правой руке кипа бумаг. Бросаю взгляд на далеко впереди согнувшегося у паровоза человека, а затем на огни семафора: путь для нас пока закрыт.

Возвращаюсь на свое место, поднимаю немного выше стекло, оборачиваюсь и вновь смотрю на храпящего налетчика.

Так вырядиться как он, на пятом году войны, на это нужна определенная смелость. Фазан и защитник отечества одновременно. Едва ли он осмелился бы показаться на улицах Берлина в таком наряде.

А это что он делает? Как завороженный смотрю, как он изловчился и правую ногу подсунул под соседнее сидение. Прерывисто дыша, он стягивает с ноги сапог. Уму не постижимо, как это он так изловчился. Теперь очередь левого сапога. Сделал это и вздох глубокого удовлетворения разнесся по купе. Вижу серые носки, брюки, зашнурованные на икрах, словно ботинки, а теперь, не верю своим глазам, эта крыса скребет себе сквозь носки все десять пальцев! Некоторое время сижу как пришибленный, а в следующий миг по купе разносится такой кислый запах немытых ног, что становится нечем дышать. Во мне все кипит от гнева к этой нацистской свинье. Сдерживаюсь и, собрав всю волю в кулак, обращаюсь, вложив величайшее уважение в голос, к этой свинье:

– Разрешите еще раз взглянуть на ваше удостоверение?

Определив, что я на целую голову выше него, да и по весу раза в два тяжелее, вняв моей просьбе, он высоко подпрыгивает, достает конверт из кармана мундира, подходит ко мне в своих серых носках и с наглой ухмылкой достает аккуратно сложенную бумажку. Жирная, затертая бумажка скользит, словно тряпица у меня меж пальцев. Внимательно читаю: «Настоящее удостоверение выдано исполняющему обязанности Ксаверу Герхардингеру …», но мой взгляд уже скользит вверх, туда, где синеет штамп с символом государственной власти и готическими буквами заголовок: РАЙОННЫЙ КОМИТЕТ НСДАП. Гнев застит мне глаза, и не думая о своей правоте яростно рву бумажку на мелкие кусочки, приговаривая «Так! Так! И вот так!» пока обрывки летят через открытое окно, прихожу в себя.

У «фазана» рот буквально принял положение широко открытой буквы «О». а у меня мелькает мысль: Бог мой! Как же по-идиотски он выглядит: это «О», усики под ним и широко открытые глаза. Серые носки – один палец, большой на правой ноге, торчит из дырки наружу. Обжатые бедра, тонкие икры – я уже не выдерживаю: смех сотрясает меня, громкий, нервный, булькающий смех, который длится и длится. Он толчками вырывается у меня из глубины живота.

У Крысы отваливается челюсть. Глаза сверкают от ярости и недоумения. Вдруг он разворачивается, протягивает руку к багажной полке – и в эту секунду поезд дергается. Попутчик, едва удержавшись на ногах, не достает до пистолета. Хочу схватить его за руку, но повторный толчок поезда бросает меня на него.

– Ну, подожди! Ты за это поплатишься! – тяжело выдыхает Крыса-фазан. Едва оправившись от падения на него в результате толчка поезда, меня разбирает неудержимый смех, а Крыса-фазан распахнул дверь и во всю мочь орет, призывая начальника поезда. Меня так и подмывает выбросить его пистолет и сапоги в окно. В этот миг вновь передо мной возникает перекошенное от ярости лицо. В целях предосторожности выхватываю свой пистолет и интересуюсь:

– Поиграем в ковбоев, а?

– Да я... Да я… Я тебя арестую!!! – кукарекает Крыса-фазан, – Ты… Ты…Ты поплатишься за это!

Какой-то человек, проходивший по проходу вагона, с любопытством останавливается, но, увидев пистолет, тут же смывается, не желая становиться свидетелем всего происходящего.

Поезд, наконец, начинает движение. Колеса стучат, но в их перестук врывается какой-то визг. С обеих сторон снаружи вагона доносится вой сирен: воздушная тревога. Крыса-фазан брызжет слюной от ярости, но фальцет его голосочка заглушается воем сирены и перестуком колес.

Сирена воет не переставая. Поднимаю окно выше и думаю: к черту из этого города! Фазан уже влез в свои сапоги. Красный как рак, а ругательства так и хлещут из его пасти. Упаковывает сумку, натягивает фуражку-аэродром: по всему видать хочет уйти. Не проходит и нескольких минут, как он пулей выскакивает из купе в поисках начальника поезда.