Крест и стрела

— Вы хотели бы вернуться домой, а? Наверное, там у вас семья?

— Да, герр начальник. — (Его жена и двое детей на второй день войны были разорваны на куски шальным снарядом.)

— А если я скажу, что есть один верный способ устроить вам отправку домой, вы мне поверите?

— Да… да, герр начальник.

— Что ж, посмотрим… — Кер на секунду умолк: опять отрыжка! — Пан Биронский, не знаете ли, что случилось вчера вечером возле сарая, где вы ночевали? — продолжал он.

С той минуты, когда за ним пришел Блюмель, Биронский готовился к этому вопросу. И вряд ли когда-либо у кого-либо было больше оснований лгать, чем у него сейчас. Он не стал лгать, ибо для того, чтобы сказать неправду комиссару гестапо, требовалась воля и мужество. У Биронского уже не осталось ни того, ни другого. Когда-то и он был тем, что называется человеческим существом. Он мирно жил со своей женой и двумя девочками и усердно работал в аптеке. Но человек, что стоял перед комиссаром Кером, полгода пробыл в концлагере, а потом больше двух лет работал в штрафной рабочей команде на строительстве дорог. Медицинское освидетельствование установило бы, что он страдает болезнью почек и анемией и что еще четыре месяца такого существования — и где-нибудь в поле он упадет замертво на землю, как осенний лист с дерева. Священник или опытный психиатр, исследовав его душевное состояние, обнаружил бы и многое другое. Несомненно, прочие поляки — а также русские и французы, — выстрадавшие в плену не меньше его, в такие моменты проявили бы железную твердость духа; в их венах текла ярая ненависть и жажда отмщения, которую чувствовали и которой боялись захватчики. Однако не все люди закалялись в рабстве; некоторые превращались в жалкий студень — к их числу принадлежал Стефан Биронский. Тут хозяева Европы добились полного успеха. Он был делом их рук — безвольное тело, больная душа, — и таким он будет вплоть до того дня, когда упадет на землю замертво. Поэтому сейчас у него не было ни способности, ни цели, ни желания, ни сил утаивать правду о Веглере. Он рассказал комиссару все, что знал.

Ночью его разбудила сирена воздушной тревоги. От этого звука он всегда просыпался в холодном поту. Несмотря на страшное изнеможение, обычно проходило около часа, пока ему удавалось заснуть снова; поэтому он еще не спал, когда на поле за сараем началась какая-то суета. В стене над его соломенным тюфяком было маленькое вентиляционное окошко. Он вскарабкался на ящик и видел все, что произошло с той секунды, когда Берта Линг прибежала на поле и до того, как раздался выстрел и Веглер упал на землю. Его описание происшедшего точно совпадало с тем, что рассказывала Берта Линг.

— Скажите, пан Биронский, — спросил Кер, — вы что-нибудь знаете о причинах, толкнувших Веглера на преступление? Известны ли вам его сообщники? Не видели ли вы еще кого-нибудь с ним?.. Если вы сможете пролить свет на это дело, дорогой пан Биронский, я гарантирую вам возвращение к семье. — Он помедлил и добавил с отеческой строгостью: — Но помните, если вздумаете лгать, вам будет плохо.

— Да, герр начальник, — пробормотал пленный. — Лгать запрещено. Я знаю.

— Итак, вы что-то хотели сказать?

— Да… да, герр начальник.

Пленный, напряженно думая, наморщил лоб. То, о чем он собирался рассказать, произошло только вчера, но ему, когда-то знавшему латинские названия бесчисленного множества лекарств, стоило теперь огромного труда вспомнить, что было несколько часов назад. Однако случай был настолько удивительный, что еще не совсем вылетел у него из памяти.

— Этот немец… не помню его имени…

— Веглер?

— Да, герр начальник. Он подошел к сараю и заговорил со мной.

Кер порывисто выпрямился и широко открыл глаза.

— Он разговаривал с вами?. Когда? Перед тем, как он зажег сено, вчера вечером?

— Нет… еще до того.

— Точнее, когда?

— Это было… ночью, герр начальник… еще до того.

— Вы провели на ферме всего две ночи, — в какую же ночь это было?

— Только две ночи?.. Значит, в первую ночь.

— Вы уверены?

— Я… думаю, что так. Простите… мне… у меня плохая память. — Он неожиданно заплакал. — Я болен, герр начальник… я болен… мне нужно доктора…

— Прекратите сейчас же! — резко приказал Кер. — Стойте прямо!

— Да, герр начальник.

— Будем считать, что это была первая ночь… Ну и что же?

— Он уговаривал меня бежать, но я отказался.

— Лжете!

— Нет, герр начальник, клянусь вам.

— Не сочиняйте в надежде, что я вас отправлю домой. Я не так глуп.

— Да, герр начальник. Лгать запрещено. Я знаю, герр начальник.

— Так вы утверждаете, что он предлагал вам бежать?

— Перед богом клянусь. — Биронский дважды перекрестился. — Перед богом. Он подошел к сараю…

— Дальше!

— Я… ох… — Он запнулся и опять наморщил лоб, мучительно силясь припомнить. Внезапно морщины разгладились, он торжествующе улыбнулся. Улыбка на его заросшем землистом лице казалась жуткой, как если бы улыбнулся труп. — Вспомнил, герр начальник. Все вспомнил. Он разговаривал со мной через маленькое окошко. Сначала он дал мне сигарету. Но я… я сказал, что курить в сарае запрещено. — Возбужденно, с оттенком торжества в голосе, он добавил: — Я не стал курить, герр начальник; я никогда не нарушаю приказов.

— Дальше! — прикрикнул Кер. Глаза его сузились. К рассказу поляка он относился скептически.

— Потом он… он предложил написать за меня письмо домой… Но я сказал, что это запрещено.

— Расскажите, что он говорил насчет побега.

— Есть, герр начальник. Он… он сказал, что в любую ночь выломает для меня дверь сарая… Он сказал, что принесет одежду и… немножко денег… еды… и свое удостоверение личности, герр начальник.

Блюмель взглянул на Кера. Кер — на Блюмеля. Оба промолчали.

— И… вот и все.

— Почему же вы не бежали? Деньги, одежда, удостоверение… и вы говорите по-немецки. Что же вы не убежали?

— Бежать запрещено, герр начальник.

— Понятно, — иронически протянул Кер. — А он объяснил, почему он все это вам предлагает?

— Нет, герр начальник. Просто сказал, что хочет помочь мне.

— Вы с ним встречались раньше?

— Нет, герр начальник.

— Вы разговаривали с ним до той ночи?

— Нет, герр начальник.

— Почему же он вызвался вам помочь, — ради ваших прекрасных глаз, что ли?

— Не знаю, герр начальник. Я думал…

— Что?

— Я думал, он… хочет меня испытать или впутать в беду. Но я знаю, что побеги запрещены.

Керу, который вначале воспрянул духом, вся эта история уже казалась явной выдумкой. Ни в коем случае Веглер не мог предложить ему свое удостоверение личности. Даже если бы поляк дал ему целое состояние, он предложил бы ему любую помощь — но не это. Ведь куда бы ни бежал поляк, рано или поздно его схватили бы, и что было бы с Веглером, если бы у бежавшего пленного нашли его удостоверение? Нет, это вздор. По-видимому, поляк все врет.

— Герр комиссар, — зашептал Блюмель, наклоняясь к Керу, — если в этой чепухе есть хоть капля правды, я это выясню в две минуты. Разрешите мне…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Кер. — Вы пустите в ход кулаки. И этот несчастный скажет все, что вы захотите. Нет уж, пожалуйста, я опытный следователь и в такой расправе не нуждаюсь.

Молодой Блюмель покраснел и отошел от стола. Он бросил яростный взгляд на поляка — из-за этой дряни ему делают выговор! — и промолчал.

Только одно соображение заставляло Кера колебаться. Конечно, поляк врет, как непременно врал бы на его месте любой другой из этой породы, однако эта нелепая история имеет некоторый смысл, если Веглер действительно сумасшедший. Немец, обратившийся с таким предложением к незнакомому поляку, не может не быть сумасшедшим — другого разумного объяснения нет. Но он, Кер, станет посмешищем всего главного управления, если в качестве доказательства своей версии о ненормальности Веглера представит показания пленного поляка. Наилучший тактический ход — сделать анализ общего положения и совсем умолчать о показаниях поляка. В конце концов, ведь сам он ему не верит, почему же должны верить другие?