Крест и стрела

Он низко склонил голову и заплакал.

Снаружи мерно и глухо стучали о землю кирки и лопаты, роющие убежища, и слышался говор — взволнованный, напряженный и приглушенный, чтобы не потревожить небо.

Глава пятнадцатая

1

7 часов 55 минут утра.

Теперь Вилли стало легче превозмогать боль и жажду. Он осознал это и тихонько рассмеялся про себя смехом призраков или глубоких стариков, которым все уже безразлично. Когда сиделка выбежала из палаты и Вилли понял, что она заподозрила что-то неладное, его на несколько секунд охватил ужас. Но когда вошел доктор Цодер, когда он заговорил с ним и приподнял ему веки большим пальцем, ужас сменился ненавистью. Вилли узнал Цодера. После того, как ему вручили крест, Баумер увел его в свой кабинет. Туда был вызван этот доктор.

— Слушайте, Цодер, — сказал ему Баумер в присутствии Вилли, — этот человек должен пройти медицинский осмотр. Собственно говоря, мне следовало бы подумать об этом раньше. Очевидно, Веглер не сможет сделать благородный жест и записаться добровольцем в армию, если армия признает его непригодным. Осмотрите его, ладно?

Так Веглер познакомился с этим доктором Цодером.

— Кашель есть? — спросил его Цодер, не подымаясь со стула.

— Нет, герр доктор, — ответил он.

— Пот по ночам?

— Нет.

— Геморрой? Кровь при испражнении?

— Нет.

— Осмотр закончен, — со смешком сказал Цодер Баумеру. — Армии ничего больше не требуется. Теперь не тридцать девятый год. Если ничего такого у человека нет, его можно назначать в команду для расстрелов.

Да, Веглер узнал этого доктора. И охватившая его жгучая ненависть придала ему новые силы. Всю свою жизнь он считал таких людей, как Цодер, чуть ли не мудрее всех на свете. Врач — человек ученый, говорили люди, и делает благородное дело. Но тут, в кабинете Баумера, в одно мгновение Вилли как бы заново увидел их всех — и врачей, и адвокатов, и учителей, и государственных деятелей, людей светлого ума, доброй воли, словно созданных для управления страной, и генералов, которых он всегда почитал, и законников, которым он всегда повиновался, — и понял, что все они — мошенники. Всю жизнь он чтил их и свято соблюдал все их законы только затем, чтобы прийти к такому недостойному концу, потерпеть такой крах. Когда-то в его среде был в ходу анекдот об усердном клерке, который приходил на службу минута в минуту, чурался профсоюзов, никогда не бастовал и покорно сносил снижение заработной платы в надежде, что, когда ему стукнет шестьдесят, он в награду за усердие получит золотые часы. В кузнечном цехе Вилли Веглер получил свои золотые часы — крест, пожалованный ему рабовладельцами. А в кабинете Баумера он словно увидел себя со стороны и окончательно понял, что он все время играл еще более глупую, более трагическую и шутовскую роль, чем тот клерк с золотыми часами.

Но зато сейчас Цодер снова пробудил в нем ненависть. И эта ненависть оказалась сильнее жажды, сильнее острой боли в паху. Да, он глупо прожил жизнь. И за это должен умереть. Но по крайней мере он швырнул им в лицо эти часы. Пусть опять является этот Цодер с его уродливой рожей. Вилли не издаст ни звука. Он знает, что он на краю могилы, и будет молчать. Он уже не чувствовал жажды. И не чувствовал боли. Ничего, кроме ненависти.

2

5 часов утра.

Баумер опустился на стул возле письменного стола Цодера.

— Хайль Гитлер, — хрипло произнес он.

— Доброе утро, — ответил Цодер с кудахтающим смешком. — Чего желаете? Старые банки-склянки? Может, часы без механизма или вставную челюсть? Мы торгуем всем, милостивый государь. Самые высокие цены в городе.

— Веглер уже пришел в себя?

— Лежит, как бревно. Хотите, попробуем стрихнин? — предложил Цодер и опять засмеялся.

— Да.

Цодер вскочил и прошел в нишу за спиной Баумера, где была умывальная раковина, несколько полок с лекарствами и инструментами и стерилизатор.

— Скажите, пожалуйста, доктор, почему вы смеетесь при каждом втором слове? — спросил Баумер.

Цодер помолчал, доставая пинцетом шприц из стерилизатора.

— Право, не знаю. Привычка, — сказал он и ухмыльнулся Баумеру в спину. — Вообще-то, жизнь мне кажется невероятно забавной.

— Неужели?

Цодер положил цилиндр шприца на полотенце.

— Вы слишком серьезны, Баумер. Ваша беда, если можно так выразиться, заключается в том, что вы перегружены идеалами. — Он вложил в цилиндр шприца поршень и вставил длинную иглу. — Идеалы давят на человека, превращают его в горбуна. — Он бросил на Баумера быстрый взгляд через плечо.

— Кто знает, есть ли у меня еще идеалы? — устало произнес Баумер. — Я, например, уже не знаю. Раньше голова моя была полна возвышенных мыслей. Теперь она полна проблем. Это вроде того, что отправиться по делу на другой конец города пешком. Идешь, идешь, пока не начинаешь думать, а не заблудился ли ты. Ну и продолжаешь идти дальше. А что остается делать?

— Правильно, — весело сказал Цодер. — Что такое идеал? Это шоколадная конфета с проблемой вместо начинки. — Он вышел из ниши, изящно держа на весу уже наполненный шприц и придерживая поршень большим пальцем. — Вы съедаете конфету, чувствуете сладкий вкус, но в желудке остается начинка, которая не переваривается. Вам следует быть циником вроде меня, Баумер. Разумеется, циники всегда трусливы. Они отстраняются от жизни и умывают руки. Так сказать, наблюдатели со стороны. — В другой руке он держал маленькую ампулку с отпиленным кончиком. — Можно вам предложить оставшиеся капельки стрихнина? Он горький, но я гарантирую вам обострение чувствительности, зрения и слуха.

Баумер криво усмехнулся.

— Хотел бы я получить лекарство, которое помогло бы мне. Я вымотан вконец. Ей-богу, я чувствую усталость даже в костях.

— Доктор прописывает вам отдых. Ривьера, побольше вина, солнца и веселых француженок. Конечно, даже тут есть своя проблема. Можете вернуться с венерической болезнью.

— Я знаю, что мне нужно, — сказал Баумер. — Я хотел бы разучиться думать. Хорошо бы стать рядовым солдатом на Восточном фронте. Абсолютно ни о чем не думать и нести службу. Никаких забот — только убивать. Вам случалось убивать, Цодер?

— Нет еще, — ухмыльнулся доктор; его уродливое лицо исказила гримаса, придавшая ему сходство с химерой.

— Это очень облегчает душу. Я убивал в первые годы нацистского движения. Это мне очень помогло. В жестокости есть своеобразный хмель. Солдат сознает, что исполняет свой долг. Больше ничего ему знать не нужно. Он поддается долгу, как женщина поддается мужчине во время полового акта. Это мужчина должен беспокоиться, как бы не оказаться бессильным. Женщине все равно. Она может отдаваться даже мертвая.

— Право, не знаю, — со смешком сказал Цодер. — Сейчас я хотел бы сделать эту инъекцию.

— И на что вы рассчитываете? — спросил Баумер, вставая.

— Рассчитываю? Ни на что. Я только надеюсь. Стрихнин действует по-разному, в зависимости от особенностей и состояния пациента. Я надеюсь на возбуждение деятельности сердца и дыхательных центров, в результате чего может вернуться сознание. Но только в том случае, если у пациента шок. Если же это мозговая травма… — Цодер безнадежно махнул рукой. — Что ж, пошли?

Баумер кивнул. Они молча шли рядом по длинному коридору. Возле двери в палату Веглера Цодер сказал:

— В палате прошу не разговаривать. После инъекции я должен слушать его сердце.

Он открыл дверь. Сестра Вольвебер, сидя у койки, обтирала Веглеру лицо мокрым полотенцем. Она тотчас вскочила на ноги, вытерла руки о халат (к ученому негодованию Цодера) и засучила рукав пижамы на правой руке Веглера. Взяв флакончик со спиртом и ватку, она протерла кожу.

— Это капельное вливание физиологического раствора с глюкозой, — пояснил Цодер, указывая на прибор. — Для восполнения жидкости в кровеносной системе.