Крестная мать

Потом пошли не менее жуткие кадры из Чечни. Комментатор предупредил: слабонервных просим выключить телевизор и убрать детей. Но кто в зале ожидания будет выключать?

Показывали подъехавший к зеленой госпитальной палатке БТР или БМП, Городецкий слабо разбирался в военной технике, тем более, что показывали только раскрытые дверцы. Оттуда, из чрева бронемашины, вытащили солдата с болтающимся обрубком правой ноги, обмотанной кровавым тряпьем. Солдат казался безжизненным, руки его безвольно, как пришитые, болтались. Его перенесли в палатку и положили на топчан — трудно было бы это сооружение из досок назвать операционным столом. Люди в полувоенной форме, видимо, врачи, в теплых свитерах под гимнастерками быстро уложили парня на топчан, разрезали штанину, засуетились вокруг раненого, пытаясь помочь… Уже через минуту, может, через две, врачи поняли всю бесполезность своих действий, и один из них, смачно и по-мужски прямолинейно выругался и сообщил своему коллеге и всему миру: «Этот свое отжил». Звук был плохой, звукооператор съемочной группы стоял, наверное, далеко, не сумел приблизить микрофон, но все же сотни людей в зале ожидания международного аэропорта Шереметьево-2, да и по всей России увидели этот кошмар смерти, ее торжество над жизнью и расслышали чудовищные слова. Еще целую минуту показывали молодое, запрокинутое лицо парня с закрывшимися уже глазами, открытый рот с неровными зубами и снова культю — уже без бинтов-тряпок, с острыми обломками костей…

— Какой ужас, Антон! — воскликнула Оксана Борисовна и опустила глаза, не могла больше смотреть на экран. — Зачем они это показывают?

«А если все это сейчас видит мать парня?» — невольно подумал Городецкий и зябко повел плечами, на какой-то миг забыв о собственных проблемах и тревогах.

Оксана Борисовна прижалась к его плечу, сказала вполголоса:

— Как хорошо, что мы уезжаем из этой варварской страны! Господи, такое смотреть!

И вот чета Городецких — в салоне самолета. Посадка уже завершена, самолет заполнен разношерстной публикой, звучит разноязыкая речь. На лицах пассажиров — будничное, ничем не омраченное выражение, люди озабочены лишь мелкими, предполетными проблемами: как поудобнее уложить на полке туго набитый портфель? Есть ли на борту «кока-кола»? Когда откроется туалет, а то четырехлетняя пассажирка не успела сделать совсем маленькое дело…

И только двое из всей пассажирской массы по-прежнему были напряжены и насторожены — господин и госпожа Городецкие. Да, документы в порядке, и к билетам претензий нет, волноваться, казалось бы, нечего, но самолет пока еще стоит в Москве, чем черт не шутит, появятся-таки в проходе салона, рядом с милашкой-стюардессой, что-то чирикающей сейчас в микрофон по-немецки, трое-четверо вежливых, хорошо одетых мужчин, что-то скажут стюардессе, и она все с той же любезностью и невозмутимостью на ухоженном, нежном лице объявит:

— Господа! Минуточку внимания! Ахтунг, ахтунг!.. Антона Михайловича Городецкого и его супругу просим подойти к нам. Повторяю…

Но никто не появился в самолете между мягкими креслами, и тяжкий нервный груз переживаний покинул Городецких — они посмотрели друг на друга глазами победителей.

Между тем двигатели лайнера мощно загудели, понесли его тяжелое тело по бетонке, все прибавляя скорости и легкости. И вот уже внизу замелькали огни большого аэропорта, а слева, как зарево, как огромная, в полнеба жаровня, поплыла вечерняя, такая знакомая, воспетая поэтами, некогда близкая и дорогая, но ставшая в одночасье чужою столица России — Москва.

Городецкие, повинуясь охватившему их чувству расставания, приникли к иллюминатору, долго, не отрываясь, смотрели на удаляющиеся огни, а потом кинулись в объятия друг друга и жарко обнялись.

— Антон! Родной мой! — с молодым задором и энергией говорила Оксана Борисовна. — Мы же летим! Понимаешь? Мы улетаем из России! Навсегда!

— Конечно, понимаю, радость моя! — Антон Михайлович взволнованно вытирал ладонью со щек жены слезы. — Поздравляю, Оксаночка! Мы с тобой так долго ждали этого момента и — дождались! Успокойся, все позади. У нас будет совсем другая жизнь. Я обещаю.

Они поцеловались. Оказывается, как давно, ужасно давно они не целовались! Оба стали такими деловыми, озабоченными, нервными с этой «Мечтой», с этими акциями, деньгами, проектами — не до поцелуев было! Мысль, воля, все их существо работало в одном направлении…

Летели теперь на Запад счастливые, гордые собой, спокойные за свое будущее состоятельные, можно сказать, и богатые люди. И Запад будет счастлив принять их. Неужели нет?

«Устроимся, сразу же начну лечиться у лучших гинекологов, — думала Оксана Борисовна, полулежа в белоснежном кресле. — Надо родить Антону ребеночка. Пусть возится, он еще не старый, пусть знает, что растет сын или дочь. Заботится. Некогда будет по девкам бегать…»

А Антон Михайлович в эту минуту с нежностью вспоминал своих акционеров, оставшихся в далеком уже, засыпанном снегом Придонске — акционеров, глупых и доверчивых, как почти все русские: «Спасибо, родные мои. Дай вам Бог здоровья. Мечтайте! Дети орлиного времени. До будущей революции!»

И еще он подумал о своих друзьях, точнее, о бывших друзьях — Феликсе, Аркадии Каменцеве, Захарьяне. Что ж, со временем они все узнают и по-разному, конечно, отнесутся к его поступку. Но плевать на их мнение. У каждого своя дорога в жизни.

А погуляли они в Придонске славненько! Будет что вспомнить. Одна вечеринка у Анны Никитичны чего стоит!

Хорошо было в самолете — тепло, уютно, покойно. Из служебного помещения пахло свежесваренным кофе, который сейчас начнут разносить стюардессы. От волос Оксаны Борисовны исходил тонкий запах французских духов, которые он привез ей прошлой осенью из Парижа. Духи эти всегда возбуждали в нем чувственность. Французы понимают толк в любви, этого не отнимешь!

Городецкий потянулся в сладкой истоме и положил руку на мягкое и теплое бедро Оксаны Борисовны…

Глава тридцать девятая

Телефон зазвонил неторопливо, осторожно, и Феликс, засидевшийся в магазине, также неторопливо, раздумывая и глянув сначала на зеленые цифры электронных часов, снял трубку. Кто бы мог быть в такой поздний час? За окном уже ночь.

— Привэт с Кавказа, дарагой! — услышал Дерикот знакомый гортанный голос и невольно улыбнулся. Только этого «привэта» ему сегодня и не хватало для полноты ощущений. Пришла повестка из прокуратуры, исчез Городецкий, на работе сказали, что он внезапно взял краткосрочный отпуск и улетел с женой в Сочи, ограбили один из ларьков… Лежала на душе камнем и история с Изольдой Макарычевой, вообще с этой компанией Татьяны Морозовой и Тягунова. Как еще себя поведут? Неужели, дураки, не поймут, что им же предлагают лучший выход из сложившейся ситуации!.. Хотя, может, и зря затеял Аркадий всю эту игру — весьма, ведь, рискованно. Если они не согласятся… Страшно подумать, что может начаться. Он бы, Дерикот, не стал с Морозовой и ее подельниками церемониться…

— Привет, — Феликс отвечал вяло, имени Рустама не назвал, хотя отлично понял, с кем говорит. — Ты где?

— Здесь, в вашем городе, дарагой. С друзьями. И машиной. Мы приехали за новым товаром.

— Понял. Товар готов. Причем давно. Что так долго ехали?

— Сам понимаешь, Феликс Иванович, не с гулянки ехали. Сто раз проверили.

— Все номально?

— Да, Аллах помог. Доехали благополучно. Деньги… ну, как обещали.

— Хорошо. Перезвони через часок. Я скажу, куда подъехать.

Аркадий был у себя. Феликс попросил его не отлучаться, сообщил, что «приехали друзья» и вышел к машине.

Игорь сидел за рулем «кадиллака», слушал музыку. Увидев шефа, выключил магнитолу, завел двигатель.

— В «Придонье», — бросил Дерикот, и машина мощно взяла с места.

— Ну что, Игорь, как настроение? Как Татьяна Николаевна? — Дерикот выказывал явное расположение к знакомым и друзьям шофера. Он понимал, что даже малейшие нюансы разговоров и его собственного поведения имеют значение, что Игорь все передает женщине, своей, как выяснилось, крестной. Конечно же, идеальным решением всех возникших в последнее время проблем было бы вступление Морозовой и ее компаньонов в их корпорацию. Силы объединились бы. В милиции появился бы еще один свой человек. Корпорация пополнилась бы квалифицированными и нужными кадрами. Что бы Морозова и ее подельники ни говорили, и как бы агрессивно себя ни вели, закон уже преступили, Рубикон перешли. Смерть Башмето-ва, Бородкина, несостоявшееся убийство Бизона — на их совести. Суд их вряд ли пощадит. Конечно, не пощадит он и троицу — Каменцева, Городецкого и Дерикота, не говоря уже о боевиках, но какой смысл во взаимном разоблачении? Аркадий прямо и честно предложил Морозовой дружбу. Берите свою долю, занимайте соответствующее место в нашей иерархии, живите по-людски.