Крестная мать

Зайцев тяжело вздохнул, встал, потянул за руку и Марийку.

— Пошли кофе пить, старушка. Успокойся, прошу тебя. Все станет на свои места. Не воспринимай так близко к сердцу. Это была премьера, первый блин комом. Сделаем мы с тобой сцену в шалаше помягче, поцеломудренней, как тебе хочется, да и все дела. Поиграемся, нацелуемся… м-м! Дай я тебя сейчас поцелую? Ну, чего ты? Все обижаешься? Ну на — врежь мне по физиономии, если не можешь простить! Врежь, я тебе разрешаю! Тебе легче станет, я знаю.

Марийка вырвала у него руку. Он что, не понимает, о чем она говорит? Или дурачком прикидывается?

А Зайцев будто и не замечал ее хмурого лица, вился около нее вьюном, скоморошничал:

— Так получилось, поверь. Голову из-за тебя потерял. Ты же такая красивая, Марийка. Как магнит тянешь к себе. Я бы женился на тебе, если бы ты согласилась, попроще бы себя вела. А то отгородилась от всех, сама себя на пьедестал возвела… Останься, а? Кофе попьем, у меня и бренди есть. Предки только к шести являются, а у нас сегодня выходной, ты же знаешь.

Марийка хлопнула дверью и ушла, а Зайцев постоял в прихожей, послушал, как пулеметом стучат ее каблуки по каменным ступеням лестницы. Потом вернулся в комнату, выдвинул ящик стола, где туго обернутая в полиэтилен лежала пачка денег — целый миллион рублей! Усмехнулся:

— Может, ты и права, старушенция. Мораль и все такое прочее. Но бабки — сильнее. Они кого хочешь в бараний рог согнут. Все люди перед ними слабаки, из любого идиота сделают, любого на колени поставят… Умный человек сказал! А насчет «зомби»… Да хрен с ним. Зомби так зомби, зато богатый! Теперь мне сам черт не брат!

И засмеялся, счастливый.

Через два дня в ТЮЗе снова шла «Тайная любовь молодого барина». Зал в этот раз заполнили школьники. Нервничающая, не находящая себе места Марийка через щель в занавесе с ужасом и холодом в груди смотрела на детей: через десять-пятнадцать минут начнется действо: сначала выйдут на сцену Катя с Саней-Митей, потом на сцене появится шалаш…

Марийка повернулась, пошла в глубь сцены, где у электрощита с голым рубильником (на нем висела предупредительная табличка: «ВНИМАНИЕ! ОСТОРОЖНО: РЕМОНТ!» Да еще и картинка — череп с костями.) стоял Захарьян и мирно беседовал с Анной Никитичной. Та взахлеб рассказывала ему, что билеты на «Тайную любовь…» проданы на два месяца вперед, что слух о новой смелой работе тюзовцев облетел весь город. Ей, главному администратору, звонят с заводов и учреждений, а особенно досаждают школы и студенческие коллективы. Разве это не успех, Михаил Анатольевич?

— Конечно, конечно, — расслабленно и снисходительно улыбался Захарьян. — Пусть звонят, спрашивают, приходят в театр. Вы это дело все же не пускайте на самотек, интерес к спектаклю надо поддерживать. И сами проявляйте инициативу… А критики обещали похвалить: из молодежной газеты уже звонили, из «Вечерки» уточняли фамилии исполнителей, наш общий друг Антон Михайлович что-то пишет. Вот-вот выйдет броская афиша к спектаклю, она несколько опоздала к премьере, но не беда. Там Аленка наша во всей красе. А вот и она, легка на помине! — Лицо актрисы сразу же насторожило Михаила Анатольевича. — Ты что, Полозова, заболела?

— Я не буду раздеваться, Михаил Анатольевич! — решительно заявила Марийка. — Вы только посмотрите, кто в зале! Дети!

— Какие же это дети? — Захарьян строго нахмурил брови. — Седьмые классы, как мне сказали. Ну, часть шестых… Да что с того? Уверяю тебя, они уже видели кое-что и похлеще.

— Ребята рослые, с меня, девицы все размалеванные, — вмешалась в разговор и Анна Никитична. — Вечно ты, Мария, что-то выдумываешь! Они в самом деле видели уже кое-что покруче твоей задницы.

— Я не с вами разговариваю, Анна Никитична! — Марийка повысила голос, и Захарьян сделал администраторше знак рукой — уйдите, у нас творческий разговор.

Та подчинилась, выразительно при этом глянув на актрису — подумаешь, цаца!

А Захарьян, что называется, завелся с полоборота. Таким гневным, злым, Марийка, пожалуй, не видела его никогда.

— Что значит «не буду раздеваться»? — почти заорал он. — Кто здесь режиссер? Ты или я? И почему ты мне говоришь это сегодня?

— Да, я актриса и…

— Вот поэтому ты и должна выполнять то, что тебе говорят, что уже согласовано и отработано на репетициях. Ты, может быть, и Бунина перепишешь, а? Аленка, например, вошла в шалаш, поцеловала Митю, рассказала ему деревенские новости, взяла деньги и ушла. Так? Или вообще в шалаш не заходила…

— Бунин не писал, что Аленка раздевалась, — стояла на своем Марийка. — Она-то как раз целомудренная молодая женщина, хотя и не устояла перед деньгами, да лишь, извините, юбку в шалаше подняла.

— Ха-ха-ха! — нервно, очень театрально захохотал Захарьян, откидывая назад красивую, в мягких волнах ухоженных волос голову. — Юбку она подняла. Да мне плевать, что там в повести написано. Я поставил спектакль по ее мотивам, понятно? По мотивам. Значит, я волен кое-что и изменить, дать той или иной сцене свою трактовку. Так было решено, и так мы репетировали. И если на премьере Зайцев малость перестарался и не сдержал мужского своего напора, то на это ему указано, может, я еще ему и выговор объявлю. Хотя рука не поднимается, поверь! Не поднимается! Играли вы оба блестяще! По высшему классу! По столичному. Мы еще повезем этот спектакль в Москву, попомни мои слова! Тебе еще будут аплодировать на Таганке или в Лейкоме!

— Перед детьми я раздеваться не буду, Михаил Анатольевич. Хоть что со мной делайте! — твердо сказала Марийка.

Встревоженные, привлеченные громкими голосами, возле них начали собираться актеры, все, кто находился поблизости от сцены, перешептывались — «Что случилось? О чем речь?»

— А не будешь — уволю! — грозно произнес Захарьян и шагнул в сторону, едва не оттолкнув Марийку. Рыкнул на актеров: — По местам прошу. Через три минуты начинаем.

И уже откуда-то из глубины сцены, довольно громко, так, чтобы его слышали, говорил:

— Командуют тут, понимаешь. Два раза выйдет на сцену — и уже великая актриса. Не будет она раздеваться. Иди в таком случае на завод, в охрану, напяливай телогрейку с наганом и стой… Тут театр, милочка, искусство! И мы зарабатываем этим искусством. И я вас кормлю, если на то пошло. Я виноват, что пришло такое время? Рынок, черт бы его побрал! Зритель хочет видеть и обнаженных, и эротику — что поделаешь? Он деньги платит.

Голос Захарьяна перебил другой, женский — шум стих. Голоса их поспорили на невысоких уже тонах, легонько припирались, а потом удалились, затихая, поладили, словно в косу сплелись…

Катя с Саней заняли места в декорации, занавес дрогнул, как-то нехотя раскрылся, началось первое действие. Мальчишки и девчонки завороженно смотрели на сцену, на то, как Митя целовал и обнимал Катю, хихикали, толкали друг друга локтями.

Марийка, точно ее пригвоздили, истуканом стояла на том самом месте, где ее оставил Захарьян, смотрела из-за тяжелой бархатной кулисы на детей (их лица в первом ряду были хорошо видны, освещались со сцены отраженным светом), думала: «Нет, они не должны это видеть, не должны! Это преступно. Кто вырастет из этих мальчишек и девчонок? Зачем мы учим их всяким гадостям, показываем непотребное?»