Крик прошлого

Они думают, что если будут обращаться ко мне, как к ребенку, то смогут заставить верить

им? Как бы не так! Да, мне шестнадцать, и да, я самая молодая в этой чертовой лечебнице, но

это не означает, что они смогли выжечь мне мозг. Хотя пытались, уж поверьте.

Неожиданно я понимаю, что скрываться нет смысла. Еще пара шагов, и они все равно увидят

меня, скрутившуюся за ящиком с какой-то ерундой. И они схватят меня. Я знаю, что на этот

раз не смогу справиться с санитарами. Их наверняка больше, чем двое. Головокружение

превращается в тошноту, и я едва могу удержать в себе свой скудный обед.

Но, несмотря на страх, я все же нахожу в себе силы подняться на негнущихся ногах, и вот я

во всей своей изодранной и окровавленной красе стою напротив пяти санитаров. Какой же

жалкой я, наверное, выгляжу со своими потрепанными волосами, худощавым лицом,

хрупким телом и в перепачканной кровью рубашке! Но плевать я на это хотела. Они не

сломали меня раньше и не сломят в будущем, что бы там ни придумал доктор Оливер.

– Хорошая девочка, - одобрительно кивает один из санитаров, и все пятеро тут же

направляются ко мне.

Хорошая девочка? Как бы не так!

Как только санитары приближаются ко мне, я снова ощущаю прилив сил. Откуда во мне

столько злости? Жестокости? Почему мое тело так легко превращается в машину для убийств

и всегда знает, как поступить? Кем я была до того, как попала в лечебницу? Эти вопросы

пролетают в моей голове с невероятной скоростью в то время, как тело принимает боевую

стойку.

– Тише, - успокаивающе говорит санитар, примирительно поднимая руки. Он ведет себя так, будто я загнанный в угол зверек, больной сказом. Возможно, он прав. И тогда я, черт его

дери, изгрызу их всех.
– Спокойно, девочка. Все хорошо.

Кто-то заходит мне за спину, пока я отвлечена одним санитаром, и с силой хватает меня, прижимая мои руки к телу. Я отпихиваюсь и верещу, но ничего не помогает вырваться из

мертвой хватки какого-то пропотевшего мужлана. Приходится пинать ногами тех, кто

пытается подойти ко мне спереди, но и это не особенно помогает. Я чувствую, как в мою

шею снова впивается какая-то игла, и сознание тут же начинает затуманиваться. Мои

попытки вырваться становятся все слабее, веки тяжелеют.

Один из санитаров берет меня на руки, и моя голова безвольно откидывается назад. Я все

еще балансирую на грани реальности и забвения, в эту секунду мне кажется, что я вижу чьи-

то серо-голубые глаза. Я узнаю их. Парень, который напал на меня этим днем, выглядывает

из своей палаты в маленькое окошко и улыбается. Он одобрительно кивает мне, и это

последнее, что я вижу этой ночью.

Привычный громкий голос одной из медсестер выдергивает меня из бессмысленного сна.

Садясь на кровати, я потягиваюсь и тут же ощущаю, как полыхают легкие. Удивленно пялюсь

на свои перевязанные ладони. Что произошло?

– Ты долго будешь копаться?

– недовольно спрашивает медсестра.

Я быстро поднимаюсь на ноги и чувствую, как ступни неприятно жжет. Поднимаю одну ногу

и вижу сотни маленьких, но видимо глубоких, ран. Будто по битому стеклу ходила. Но откуда

это все?

Я не пытаюсь задавать вопросы медсестрам. Они никогда не отвечают. А если буду

доставать, то позовут санитаров, и те еще и нагоняй дадут. Уж лучше разобраться во всем

самой. Но позже. После завтрака.

Иду вслед за другими пациентами в столовую. Это большое помещение с несколькими

десятками небольших столиков на четверых. Кормят нас не ахти. Иногда мне даже не удается

вычислить, что именно лежит в моей тарелке, но есть приходится. Голодная смерть это явно

не мое. Поэтому я беру поднос и следую в общей очереди, состоящей из больных, которые

достаточно вменяемы для того, чтобы есть в столовой. Вы удивитесь, но таких не так уж и

много. Бурая жижа, которую кто-то назвал овсянкой, и несколько ломтиков хлеба с чаем —

вот что я получаю на завтрак.

Плетусь к столику, за которым всегда сижу с Тимом. Стараюсь не замечать других больных, но некоторые как-то странно на меня посматривают. Более странно, чем обычно. Тим уже

сидит на нашем месте. Вид у него угрюмый. Наверное, этой ночью ему снова ставили какие-

то капельницы или давали препараты, после которых люди часто становятся безмозглыми

слюнопускающими идиотами. Но мой друг гораздо крепче многих.

Тим отвлекается от сосредоточенного ковыряния овсянки и поднимает на меня взгляд. На

мгновение он ошарашено выпучивает глаза, а затем громко присвистывает.

– Тали, - потрясенно бормочет мой друг, и я не понимаю, что его так поражает в моем

внешнем виде.
– Где ты, черт побери, была все эти дни?

Теперь пришел мой через удивленно пучить глаза.

– О чем ты?
– спрашиваю я и сажусь напротив Тима.

Парень смотрит на меня с беспокойством, и его руки начинают заметно дрожать. Он

судорожно потирает их.

– Я не видел тебя несколько дней. Ты не приходила в общий зал и не выходила на прогулки. Я

уже было подумал...
– Тиму не нужно было заканчивать фразу, чтобы я поняла ход его

мыслей.

Рано или поздно кто-то из нас умирал. Чаще всего этого никто не замечал, и поэтому никому

никогда ни о чем не говорили. Мы с Тимом были своего рода исключением, так как всегда

держались друг за друга. Если бы он исчез на несколько дней, я бы сошла с ума по-

настоящему.

– Ты ничего не помнишь?
– понизив голос до взволнованного шепота, спросил мой друг.
–

Совсем?

Я покачала головой и нахмурилась, пытаясь осознать, что пробыла в забытье несколько дней.