Крик

Ричард подумал: «Ну, я-то счастливчик, счастье мне и тут не изменит».

— Ничего, я не боюсь, — сказал он.

— Завтра пойдем гулять в дюны с утра пораньше, — сказал Чарльз. — Чтоб никто не помешал. И я буду кричать. Вы же говорите, вы не боитесь.

Но Ричард боялся, еще как боялся, и особенно потому, что он, в общем-то, не мог поговорить с Рейчел и все ей сказать: он знал, что, если он ей скажет, она или его не пустит, или увяжется за ним. Если не пустит — ему по том себе не простить своего страха и трусости. А если увяжется, то одно из двух — либо крик этот сущая ерунда, и тогда она его изведет и Чарльз вместе с нею будет смеяться над его легковерием, в противном же случае она, чего доброго, от страха лишится рассудка. Так что он ни чего ей не стал говорить.

Чарльза оставили переночевать, и они проговорили до поздней ночи. В постели Рейчел сказала Ричарду, что Чарльз ей нравится, хоть он дуралей и большой ребенок. Долго еще она молола разную чепуху, потому что выпила два стакана вина, чего обычно с ней не случалось, а потом она сказала:

— Ой, миленький. Совсем забыла. Я утром стала надевать мои туфли на пряжках и вдруг вижу — одной пряжки нет. Конечно, возможно, я еще вчера перед сном заметила, что ее потеряла, но не отдала себе отчета, а во сне это всплыло, но у меня такое ощущение, да нет, я просто уверена, что пряжка у мистера Чарльза в кармане, и — да, я уверена — именно его мы видели с тобою во сне. Но мне, честное слово, плевать.

Ричард все больше и больше пугался, и он не решился ей сказать про черный шелковый платок и про приглашение Чарльза погулять среди дюн. Но что самое ужасное — в доме у них Чарльз пользовался исключительно белым, и Ричард уже и не знал точно, видел он тот черный платок или нет. И, глядя в сторону, он выдавил из себя:

— Кстати, Чарльз знает бездну интересных вещей. Мы с ним пойдем погулять с утра пораньше, если ты не против. Мне полезно пройтись перед завтраком.

— Ой, и я с вами, — сказала она.

Он встал в шесть часов, но Рейчел так разнежилась после вчерашней выпивки, что не могла подняться. Она поцеловала его на прощанье, и он ушел с Чарльзом.

Ричард провел тяжелую ночь. Ему снилось что-то, не передаваемое человеческими словами, но что-то смутное, страшное, и никогда еще с тех пор, как они поженились, не чувствовал он себя таким далеким от Рейчел. И он мучительно боялся этого крика. К тому же он продрог и ему хотелось есть. Жесткий ветер хлестал с гор в сторону моря, то и дело припускал дождь. Чарльз все молчал, покусывал травинку и шел быстрым шагом.

У Ричарда голова пошла кругом, и он сказал Чарльзу:

— Постойте минуточку, у меня что-то в боку колет. Они остановились, и Ричард, задыхаясь, спросил:

— А этот крик — он какой? Громкий? Пронзительный? В чем там суть? Как это он сводит человека с ума?

Чарльз промолчал, и Ричард добавил с глупой ухмылкой:

— Да, странная это штука — звук. Помню, в Кембридже, в Королевском колледже, как-то вечером один малый стал вслух читать урок. И десяти слов произнести не успел, как пошел гул, стон, звон, с потолка посыпалась пыль, штукатурка. Оказывается, его голос был настроен в точности подстать зданию, еще бы чуть-чуть — и на нас обвалилась бы крыша. Или вот стакан тоже можно разбить, если подобрать его тон на скрипке.

Чарльз наконец ответил:

— В данном случае дело не в вибрации и не в тоне, нет, тут другое, это не объяснишь. Мой крик — крик чистейшего зла, и в гамме нет ему постоянного места. Он может соответствовать любой ноте. Это чистейший ужас, и если бы не кое-какие мои виды, в которых я не обязан отчитываться, я не стал бы кричать ради вас.

Ричард пугаться умел, и это новое сообщение окончательно его обескуражило. Захотелось домой, в постель, и Чарльз чтобы оказался за тридевять земель от него. Но его как околдовали. Он шел за Чарльзом через полосу трав, гнутые стебли кололи его сквозь носки, и он промочил ноги.

И вот они вышли на голые дюны. Стоя на самой высокой, Чарльз огляделся. По обе стороны, на две мили, не меньше, убегал пустой берег. Нигде ни души. И тут Ричард увидел, как Чарльз вынул из кармана какую-то вещицу и стал жонглировать ею — то подбросит с пальца на палец, то покрутит, запустит вверх, подхватит на ладонь. Это была пряжка Рейчел.

Ричард задохнулся, сердце у него оборвалось, его чуть не вырвало. Он дрожал от холода, был весь мокрый от пота. Скоро они вышли на открытый простор между дюн у самого моря. На гряду, поросшую синеголовником и какой-то еще тощей травкой. Тут лежали камни, наверное выброшенные морем. Это было за первым валом дюн, но в прогал, вероятно пробитый прибоем, непрестанно задувал ветер и взметал песок. Ричард грел руки в карманах и нервно разминал кусочек воска — свечной огарок, оставшийся с вечера, когда он поднимался запереть дверь.

— Готовы? — спросил Чарльз.

Чайка нырнула было на гребень дюны, но снова взвилась, едва увидела их.

— Вы встаньте там, у кустов, — сложил пересохшими губами Ричард, — а я уж буду тут, у камней, чтоб капельку подальше. Когда я подниму руку — кричите! А когда заткну уши — умолкните.

И Чарльз отошел на двадцать шагов к синеголовнику. Ричард видел его широкую спину, высунувшийся из кармана черный платок. Он вспомнил свой сон, пряжку, испуг Элси. Решимость ему изменила. Он поскорей разломал кусок воска надвое и залепил себе уши. Чарльз ничего не видел.

Он повернулся, и Ричард поднял руку.

Чарльз странно подался вперед, выпятил подбородок, оскалил зубы — и никогда еще Ричард не видел такого страха на человеческом лице. К этому он не был готов. Лицо Чарльза, прежде мягкое и переменчивое, смутное, как облако, вдруг затвердело каменной маской и, сначала мертвенно-белое, вдруг вспыхнуло, зарделось, побагровело и стало черным, как у удавленника. Потом рот его стал открываться, вот разинулся настежь, и Ричард упал ничком, затыкая уши, в глубоком обмороке.

Когда он очнулся, он лежал один среди камней. Он сел, тупо гадая, давно ли сюда попал. Он был совершенно разбит, и сердце леденил холод — почище еще того, который пронизывал тело. В голове была пустота. Чтоб подняться, Ричард оперся оземь рукой, и рука попала на камень несколько больше прочих. Он поднял этот камень и стал рассеянно гладить. Мысли его разбегались. Он начал вдруг думать о сапожном деле, прежде неведомом ему ремесле, но сейчас оно разом ему открылось со всеми своими хитростями.

— Видимо, я сапожник, — сказал он вслух. Тотчас он одумался:

— Да нет, я же музыкант. С ума я, что ли, схожу?

И он отшвырнул камень, тот ударился о другой, подпрыгнул и отскочил.

Ричард себя спрашивал:

— И чего это я решил, что я сапожник? Минуту назад я, кажется, знал сапожное ремесло вдоль и поперек, а теперь понятия о нем не имею. Нет, скорей, скорей домой, к Рейчел. И зачем только я вылез из дому?

И тут в ста шагах от себя он увидел Чарльза, он стоял наверху дюны и глядел на море. Ричард вспомнил свой страх и проверил, залеплены ли у него уши. Кое-как он поднялся на ноги. Неподалеку что-то металось по песку, и он увидел лежавшего на боку и дергавшегося в конвульсиях кролика. Когда Ричард подошел, метание кончилось: кролик был мертв. Ричард поскорей юркнул за дюну и припустил домой, с трудом взрывая рыхлый песок. Шагов через двадцать он наткнулся на чайку. Она оцепенело торчала в песке и не взвилась при его приближении: она упала мертвая.