Крик

Ричард в недоумении встал, держась за щеку. Поскольку он не мог себе представить, что Рейчел и Чарльз спятили одновременно — выходило, что спятил он сам. К тому же Рейчел себя знала, и у них был тайный договор, что, если один из них захочет порвать узы брака, другой не станет ему препятствовать. Договор — этот они заключили потому, что хотели, чтобы их связывала любовь, а не формальности. И потому как можно невозмутимей он сказал:

— Прекрасно, Рейчел. Я оставляю вас наедине. Чарльз запустил в него сапогом:

— Попробуй только сюда сунуться до завтрака, я так заору, что у тебя уши отсохнут.

И Ричард ушел, на сей раз без страха, полный решимости, с совершенно ясной головой. Он пошел за калитку, в проулок и дальше, через полосу трав. Оставалось еще три часа до заката. Он поиграл в крикет с мальчишками на школьной площадке. Бросал камешки. Думал про Рейчел, и слезы навертывались ему на глаза. Потом он стал мурлыкать песенку, чтоб немного развеяться.

— Ох, конечно, я спятил, — приговаривал он. — И куда подевалось мое хваленое счастье?

Наконец он добрался до тех камней.

— Ну вот, — сказал он. — Отыщу свою собственную душу и этим вот молотком размозжу ее вдребезги. — Уходя, он прихватил молоток из сарая с углем.

И он стал искать свою душу. А надо сказать, что души других мужчин и женщин распознать очень просто, а свою — ни за что не узнаешь. Но он случайно наткнулся на душу Рейчел и узнал ее (зелененький такой камешек в кварцевых жилках), потому что она тогда стала ему чужой. Рядом лежал другой камень — уродский крапчато-темный обломок кремня. Ричард взвился:

— Вот она, душа Чарльза, и я разобью эту штуку! Он поцеловал душу Рейчел; он будто целовал ее в губы. Потом взял душу Чарльза и поднял молоток.

— Сейчас я от тебя мокрое место оставлю!

И застыл. Его одолели сомнения. Рейчел любит Чарльза больше, чем его, это раз, и надо уважать договор. Третий камень (он сам, по-видимому) лежал по другую сторону от души Чарльза: гладкий серый гранит с крикетный мячик размером. Ричард сказал себе:

— Лучше я собственную душу разобью на куски, и тогда мне каюк.

Все вокруг почернело, поплыло перед глазами, он чуть было не упал в обморок. Но скрепился, крякнул и — раз-другой-третий — ударил молотком по серому камню.

Камень разлетелся на четыре куска, пахнув как будто бы порохом. И поняв, что сам он цел и невредим, Ричард принялся хохотать и хохотал ужасно долго. Ох, он спятил, конечно, он спятил! Он отшвырнул молоток, без сил рухнул навзничь и заснул.

Проснулся он на закате. В смятении шел он домой и думал:

«Все это кошмарный сон, но Рейчел мне поможет очнуться».

Войдя в городок, он увидел каких-то людей, возбужденно переговаривавшихся под фонарем.

Один сказал:

— Это было ведь в восемь примерно? Другой сказал:

— Да.

Третий сказал:

— Совсем шарики за ролики заскочили. «Только троньте меня, грит, я закричу. Вы у меня своих не узнаете, фараоны поганые! Я, грит, вас всех с ума сведу». А инспектор ему: «Ладно, Кроссли, руки вверх, наконец-то мы вас накрыли». А он: «Лучше оставьте меня в покое. Считаю до трех. Отстаньте от меня, или я закричу и на тот свет вас отправлю».

Ричард остановился послушать.

— И что стало с Кроссли? — спросил он. — А жен щина что говорит?

— Она сказала инспектору: «Ради Христа уходите, он же вас убьет».

— И он закричал?

— Нет, не кричал он. Только рожу скорчил и воздух в себя втянул. Батюшки-светы, в жизни такой жуткой физиономии не видывал! Тремя рюмками коньяка еле запил потом эту пакость. А инспектор еще швырнул револьвер, а револьвер-то пальнул. Никого, правда, не убило. И тут Кроссли вдруг стал совсем другой. Руки по швам, потом к сердцу прижал, лицо снова спокойное, аж мертвое. А по том вдруг как захохочет и в пляс пустился. Такие коленца выкидывал! А женщина смотрит на него и глазам своим не верит, ну, и полиция его сгребла. То он бесновался, а тут тихий стал, только немного чокнутый. Голыми руками брать можно. Его и увезли на «скорой помощи» в сумасшедший дом.

И Ричард пошел домой к Рейчел и все ей рассказал, и она ему все рассказала, хотя, в общем, что тут было рассказывать? Вовсе она не была влюблена в Чарльза, сказала она. Просто ей хотелось немного позлить Ричарда, и ничего она такого не говорила, и Чарльз ничего такого не говорил, что он им приписывает, это ему тоже просто приснилось. Она всегда любила его и только его, несмотря на все его недостатки: скупость, болтливость, неряшливость. Они с Чарльзом спокойно поужинали, и она как раз думала, какое свинство со стороны Ричарда вот так улизнуть, ни слова не объяснив, и где-то пропадать целую вечность. А вдруг бы Чарльз ее убил? Он стал ее вертеть по комнате, шутя, он хотел с ней потанцевать, а тут как раз раздался стук в дверь и инспектор крикнул: «Уолтер Чарльз Кроссли, именем короля вы арестованы за убийство Джорджа Гранта, Гарри Гранта и Ады Колеман в Сиднее, в Австралии». И Чарльз совершенно спятил. Вынул пряжку Рейчел и сказал: «Не отпускай ее от меня». И стал выгонять полицейских, грозясь их убить своим криком. А потом он скорчил им жуткую рожу, и тут уж, можно сказать, он совершенно рухнул, просто вдребезги был разбит. «Очень милый человек. Мне нравилось его лицо, и мне так его жалко».

— Ну, и как вам моя история? — спросил Кроссли.

— Да, — сказал я, больше занятый счетом. — Милетский рассказ в лучшем виде. Луций Апулей, примите мои поздравления.

Кроссли обратил ко мне смятенное лицо, весь дрожа, он стиснул руки.

— Здесь каждое слово — правда, — сказал он. — Душа Кроссли разбилась на четыре части, и вот я безумен. Ах, не осуждайте Ричарда и Рейчел. Прелестная любящая пара, два олуха, я никогда не желал им зла. Они меня часто тут навещают. К тому же душа моя разбита, прежние мои способности оставили меня. Мне остается одно — мой крик.

Я так сосредоточился, слушая его и одновременно ведя счет, что и не заметил огромного вала черных туч, наплывавших исподволь и в конце концов затмивших солнце и затянувших все небо мраком. Упали первые теплые капли. Вспышка молнии нас ослепила, ударил сокрушительный гром.

Тотчас все смешалось. Грянул ливень, крикетчики бросились под укрытие, умалишенные принялись виз жать, голосить и драться. Высокий молодой человек, тот самый Б.К.Браун, который раньше играл за Хаитов, содрал с себя все и бегал нагишом. Старый бородач, примостясь за судейской будкой, заклинал гром: «Бах! Бах! Бах!»

В глазах у Кроссли сверкнула гордость.

— Да, — сказал он, указывая на небо. — Вот это крик! Вот это эффект! Но я могу и почище.

Потом лицо его вдруг угасло, стало ребячески робким, несчастным.

— О Господи, — сказал он. — Сейчас он снова на меня будет кричать, этот Кроссли. Он меня доконает!

Дождь грохотал по кровельному железу, и я с трудом разбирал слова. Опять сверкнуло, опять громыхнуло сильнее прежнего.

— Но это только вторая степень, — крикнул он мне в ухо. — Первая бьет наповал! Ах, — сказал он. — Неужели непонятно? — Он глупо ухмылялся. — Я же теперь Ричард, и Кроссли меня убьет!