Кровавые сны

Монахи привели их к месту, где на снегу виднелись остатки съеденного кролика, а вокруг отпечатывались незнакомые следы.

— Могу я попросить всех отойти как можно дальше, — обратился к инквизитору Иоханн. — Толпа не только рискует затоптать след, но и делает решительно невозможным поиск запахов.

Кунц велел Маноло и двум стражникам, приехавшим с ними в монастырь, отойти самим, увести любопытствующих подальше от следов и впредь до конца осмотра никого не подпускать. Иоханн же преобразился: не теряя Людского облика, он все же пригнулся к земле, становясь похожим на тот образ, который более всего ненавистен людям, и занялся обнюхиванием. Некоторое время покружив у места ночного пиршества, Иоханн пошел по следу, дойдя до того места, где крепостной ров и стена встречаются с Шельдой. У самого рва след обрывался. Было непонятно, вошли в воду оставившие следы существа, или уплыли на каком-нибудь судне. Как раз наступила и темнота, в которой инквизиторы сильнее почувствовали голод и холод. Согнутый по-звериному, выглядящий крайне мерзко, Иоханн доложил инквизиторам о том, что следы оставлены, скорее всего, большими кошками, взрослым зверем и детенышем. В дикой природе северной Европы такие твари не водились. Нечистую сущность бестий доказывали следы, ведущие к городу, в то время как дикое животное, например, очень крупная рысь, удирало бы в сторону, противоположную людскому жилью.

— Они, перепрыгивая с лодки на лодку, добрались до открытого пирса, расположенного за стеной, — высказал предположение Иоханн. — Этим способом, полагаю, тоже можно вторгнуться в город.

— Холода лишь недавно наступили, — сказал отец Бертрам. — Через день-другой ров полностью затянется льдом, а через неделю антверпенцы будут кататься на коньках по замерзшей Шельде. Если бы лишь вода была препятствием для тех, кто собирается вторгнуться в Антверпен, его давно бы уже захватили.

— Антверпен имперский город, никогда он не был вольным, — Кунц Гакке сплюнул в реку, которую у самого берега стягивала кромка льда в пару локтей шириной. Плевок инквизитора попал уже в чистую ото льда воду. — И никогда враги не подступят к нему. Нет таких врагов у Филиппа Второго из дома Габсбургов.

Кунц отвернулся от реки. Поднял взгляд к ближайшему из девяти бастионов Антверпена, на котором еще можно было различить желто-красные знамена империи с косым бургундским крестом и черным, расправившим крылья, орлом.

— В обители целестинцев нас ждет трапеза, — сказал инквизитор. — Давайте возвращаться. Маноло! — позвал переминавшегося с ноги на ногу в стороне фамильяра. Тот приблизился. — В караулке у ворот города возьми факелы. И поспеши, а то что-то я замерз. — Инквизитор проводил взглядом рысящего к городским воротам баска, повернулся к оборотню, скривил свой тонкий рот. — Распрямись, Иоханн, коль ты уже не обоняешь грязь, смешанную со снегом, и позаботься, чтобы выглядеть человеком, хотя бы со стороны.

— Как вам будет угодно, святой отец, — Иоханн действительно стал прямо и, вроде бы, нос его немного укоротился, хотя в неверном свете сумерек отец Бертрам не поручился бы, что ему не померещилось.

— Версия насчет того, что тварей увезли по реке, никому не кажется правдоподобной? — поинтересовался он.

— Я склоняюсь к правоте нашего нового слуги, — Кунц небрежно кивнул в сторону оборотня. — Эти то ли львы, то ли леопарды, то ли тигры, нашли укрытие в Антверпене. Вопрос, волнующий меня: каким образом они проникли туда впервые? Если у них там давнее логово, а, судя по тому, что следы идут ровной цепочкой, твари уверенны в своем маршруте, то почему до сего дня не было сведений ни о едином нападении на человека, ни даже на домашнюю скотину?

— Неужели, святой отец, со времени уничтожения моих родичей кровь более не лилась во Фландрии и Брабанте? — не удержался от горького сарказма Иоханн. — Никого не прирезали, не вздернули, не сожгли?

Маноло и один из стражников с зажженными факелами уже показались в нескольких десятках туазов, инквизиторы и оборотень, не дожидаясь, пока они приблизятся, двинулись туда, где в снежной темноте едва различима была кирпичная монастырская ограда.

— Ты не самое глупое творение, Иоханн, — сказал Кунц Гакке, — но все-таки ты творение врага рода человеческого, потому что не способен понять глубину замысла, воплощаемого нами. Не способен поверить в очищение, искупление и вечную жизнь на небесах.

Грубое лицо инквизитора вдруг расплылось в какой-то детской наивной улыбке, он на миг вспомнил снежный рождественский вечер в Германии своего детства, может быть, один из немногих, когда он сытым засыпал с такой же улыбкой на лице в доминиканском дормитории. Маленький Кунц тогда умел смеяться совсем по-другому, чем делал это сейчас. Он слепил большую снежку и бросил ее в спину Маноло. Баск недоуменно обернулся, потом в свою очередь нагнулся и запустил в инквизитора целую снежную бомбу — в горах его родины дети зимами игрались точно так же.

Отец Бертрам, присоединившийся к игре, перестал обращать внимание на оборотня и не видел, как тот отступил в тень, и в широком горле его клокочет звериная ненависть.

* * *

— Что с тобой происходит, Феликс? — Амброзия ван Бролин с удивлением и возмущением, упершись кулаками в бока, наблюдала за сыном, который стоял перед дорогим венецианским зеркалом и поправлял манжеты надетой на нем бархатной курточки.

— Прости, матушка, — равнодушно сказал сын. — Я вынужден был проучить мерзавца, и пусть скажет спасибо, что он еще легко отделался.

— Он мог погибнуть, если бы ты выпустил его! — зарычала Амброзия.

— Но я же не выпустил, — холодно сказал Феликс. — А он даже не поблагодарил меня за милость, побежал жаловаться к мейстеру Вердонку.

— Ты оказал ему милость? Подвесив над лестничным пролетом? — ярость Амброзии нарастала. — Ты вправе распоряжаться дарованной Всевышним жизнью человека? Ты кем себя вообразил?

В дверь раздался робкий стук. На пороге комнаты Феликса стоял маленький Габри, сын новгородского купца Симона, живший теперь вместе с ван Бролинами и посещавший ту же латинскую школу, что и Феликс.

— Простите меня, госпожа Амброзия, — сказал семилетний мальчик, — но Феликс заступался за меня. Накажите не его, а меня, послужившего причиной этому прискорбному происшествию.

— Младший де ла Порт, сын того поганого Йоханна-глиппера, который ведает налогами и заседает в Кровавом совете. — Вздохнул Феликс. — Неужели, матушка, такой негодяй заслуживает твоего сочувствия?

— А ты считаешь, что будет справедливым наказать сына за грехи его отца, которых ты вдобавок не можешь доказать?

Феликс, наконец-то удовлетворенный своим видом в зеркале, отошел к столу, на котором лежали его латинские книги и учебники по арифметике, выдвинул стул с высокой спинкой и развернул его к матери.

— Присаживайся, матушка, — сказал Феликс, галантным жестом указывая на стул, — в ногах правды нет. А ты, Габри, сходи-ка вниз, к слугам, пусть нальют нам с тобой молока. Возможно, ты еще не слышал, но в наших краях говорят, что каждая селедка висит на собственных жабрах, имея в виду, что каждый сам отвечает за свои поступки. Иди, друг.

Когда Габриэль закрыл за собой дверь, а вдова ван Бролин так и не заняла предлагаемого ей места на стуле, Феликс пожал плечами и уселся на него сам.

— Ты хоть представляешь, где ты живешь? — с досадой произнесла Амброзия. — Сколько опасностей нас окружает? Как дешева нынче жизнь?

— Уж не благодаря ли тому Кровавому совету, чьих родственников ты так благородно выгораживаешь?

— Замолкни, наконец! — Амброзия коротко хлестнула сына ладонью по губам. — Сил нет выдерживать твою глупость и самонадеянность. Ты меня пугаешь. Ты ведешь себя нарочно таким образом, чтобы привлекать к нам ненужное внимание? Дерешься, унижаешь других ребят, совершенно не стараешься в учебе, только заставляешь меня покупать новые наряды из бархата, с золотым шитьем и кружевами, да крутишься в них перед зеркалом, будто ты девочка!