Кровавые сны

Испанская застава встретила усталый отряд инквизиторов на брабантской стороне пролива. Самые мужественные солдаты империи были одновременно самыми религиозными. Пока отец Бертрам по очереди благословлял защитников католической Фландрии, Кунц разговаривал с сержантом:

— Мы из антверпенского гарнизона, — рассказывал воин. — Раньше здесь стоял Второй арагонский полк, но теперь по приказу герцога он ушел на восток. Войска Нассау перешли германскую границу и вторглись в наши провинции, как я слышал.

— Так вот почему осажденный Мидделбург не получает помощи, — с досадой сказал инквизитор. — Неужели принц Оранский настолько силен, что нельзя было хоть одну терцию послать на выручку?

— Не нашего это ума дело, святой отец, — пожал плечами сержант, потом все же высказал предположение: — Гезы не пропустят кораблей с десантом, ваша милость. Терцию уничтожат, не дав ей даже высадиться и построиться. — Сержант спустил тяжелый вздох. — Не угодно ли испанского вина?

— Благодарю, сын мой, я устал и, боюсь, от вина совсем расклеюсь, — сказал Кунц Гакке. — Пришлось прорываться через толпу еретиков, и я потерял двух людей, из них моего фамильяра, басконца, с коим служил уже десяток лет. Выпей со своими за упокой души Мануэля де Галлареты, верного слуги божьего.

— Выпьем непременно, святой отец, — сержант перекрестился. — Думается мне, еще не скоро вернется покойная жизнь в королевские Нижние Земли.

* * *

Амброзия ван Бролин в последнее время все больше нервничала, думая о будущем единственного сына. Понимая, что ее собственное воспитание сделало Феликса избалованным, капризным и лишенным чуткости мальчишкой, она все же не могла отказать ему в его просьбах и развлечениях. Но теперь, когда запасы кофейных зерен подходили к концу, когда будущее было тревожным, а картина мира вокруг пенилась беззаконием и смутами, женщина впервые ощутила неуверенность в своих поступках.

— Пожалуйста, — упрашивала она, — не отказывайся от того, что я выпросила для тебя у благородной Маргариты де Линь. Должность пажа на службе высоким вельможам сделает и тебя самого равного им, во всяком случае, в отношении манер и одеяний их дому нет равных во Фландрии.

— Матушка, я понимаю твой тонкий замысел, — возражал Феликс. — Ты знаешь, что Флиссинген захвачен мятежом, что Антверпен разорен проклятой герцогской «алькабалой», и ты просто хочешь упрятать меня в спокойное место, коим представляются тебе владения дома де Линь в южных католических провинциях.

— А что если так? — спросила, наконец, Амброзия. — Каждая мать старается защитить своего ребенка в такое время, как наше. Я не предлагаю тебе ничего зазорного или нечестного, став пажом, ты в совершенстве овладеешь придворными манерами, верховой ездой, возможно, даже владению оружием. Ламораль де Линь, которому его мать подыскивает товарища, уже далеко не младенец, он даже на год старше твоего друга Габри, и тебе с ним не будет скучно.

— Да как ты не поймешь, матушка, я не собираюсь быть ничьим слугой, — поморщился Феликс.

— Паж — не слуга, — сказала Амброзия. — Он может чистить сталь господину, вываживать его коня после скачки, но он не стирает и не убирает, а если живет в богатом замке, у него даже есть свои слуги. А пока Ламораль все-таки одиннадцатилетний мальчик, вы с ним не отправитесь в поход, чреватый лишениями. Пройдет немного времени, война и мятежи сменятся миром и покоем, и ты сможешь вернуться, чтобы, наконец, отправиться с Виллемом на «Меркурии» за настоящим делом и заработком.

— Возможно, я уже бы смог выйти в море, — начал Феликс, но уже без прежней настойчивости. Аргументы матери постепенно перевешивали мальчишечье упрямство.

— Даже не думай об этом! — резко сказала мать. — Твой первый выход в море из мятежного Флиссингена может стать последним. И от тебя здесь ничего не будет зависеть. Я запрещаю, и на этом покончим!

Феликс некоторое время поразмыслил, не желая сразу признавать поражение, но на него подействовало и в самом деле то, что глупее глупого в первый раз в жизни, выйдя в море, пойти ко дну вместе с кораблем, изрешеченным пушками испанского галеона, так ничего не узнав о мореходном деле, не подобравшись и близко к управлению «Меркурием». К тому же учеба в латинской школе надоела юному ван Бролину. Он не находил удовольствия ни в геометрии, ни в чтении философов и богословов, лишь «Жизнеописания» Плутарха еще завладевали его воображением, кое-как примиряя со школьной тоской. В этом Феликс разительно отличался от Габриэля Симонса, который каждую ночь при свете тайно унесенной в свою комнатку свечи читал то «Метаморфозы» Овидия, то «Сатирикон» Петрония, то «Записки о Галльской войне» Цезаря, а совсем недавно, желая разделить с кем-нибудь свой восторг и возбуждение, даже позвал ван Бролина и полночи зачитывал другу отрывки из апулеевского «Золотого Осла». Метаморфы, мать и сын, конечно, знали о страсти воспитанника к чтению, и на его фоне оба осознавали, что по части учености Феликс ван Бролин вряд ли когда-либо займет место среди лучших школяров.

Еще Феликсу понравилось, что, став пажом в доме де Линь, ему представится возможность научиться верховой езде и владению шпагой. В своих снах, по-прежнему кровавых, но нисколько не мучительных, он временами видел себя на поле боя, проливающим вражескую кровь. Последний год он, принимая Темный лик, уже охотился отдельно от матери — как принято у всех подросших представителей кошачьих.

— Расскажи мне про этого мальчишку, Ламораля, — попросил Феликс, взглянув задумчиво на мать. — Он, случаем, не намачивает простыней ночами?

Глава VII,

в которой Кунц Гакке преследует оборотней и сражается с ними, а Феликс ван Бролин играет в войну и общается с вельможами.

Тело ребенка было буквально разорвано на части. Причем некоторых частей недоставало. Крестьяне, в северных провинциях встречавшие инквизиторов насуплено и недружелюбно, здесь видели в святых отцах надежду на справедливость, и готовы были помогать. Однако полезных сведений от них почти не поступало. Никто не видел нападавшего, не слышал криков. Сын одного из крестьян, игравший с другом, впоследствии растерзанным, потерял, видимо, от ужаса дар речи, и его старался привести в чувство отец Бертрам.

Кунц Гакке пытался найти какие-то следы вокруг места преступления, но бестолковые селяне вытоптали снег, и о такой роскошной улике, как два года назад в монастыре целестинцев близ Антверпена, можно было только мечтать. Тогда, правда, не произошло и преступления, поэтому расследования, как такового, не получилось, тем более, никто не был схвачен. Просто в копилку сведений трибунала попали загадочные факты, а станут они подмогой в дальнейшем, или нет, уверенности никакой не было.

Но сейчас, по крайней мере, преступление было налицо, да не одно: разорванные зверем люди начали появляться полгода назад, причем убийца вроде бы выкладывал ими цепочку по дороге из Антверпена в Монс.

— Ваша милость! Святой отец! — немолодой бородатый староста подталкивал к инквизитору одного из своих селян, узколицего мужичонку в грязноватом тулупе и с топором за поясом. — Вот, говорит, следы нашел.

— Волки там, — рукой безымянный крестьянин указывал направление вглубь леса, — покажу, святой отец, ежели на то ваша воля.

Инквизитор дал знак фамильяру Энрике следовать за ним, и сам двинулся вслед за мужчинами, вызвавшимися проводить следователя Священного Трибунала. Снег под ногами то исчезал, то снова появлялся, причем, по мере углубления в лес, во все возрастающем количестве. Кунц сообразил, что если у деревни хищник или хищники могли обходить снежные островки, то в лесу это уже было неосуществимо.