Кровавые сны

— Я не имею чести знать твою почтенную матушку, — сказал Якоб, — но ты выглядишь не более необычно, чем большинство южан, итальянцев или испанцев. Впрочем, я согласен, что убеждения и, тем более, внешность не должны являться поводом для насилия. Но разве мир был таким же, когда в него еще не пришли Кальвин и Лютер? Католики уже понимают, что не заставят всех верить по единому образцу, иначе они пытались бы завоевать германские княжества и Англию.

— Возможно теперь, когда Католический Союз [31] нанес поражение туркам при Лепанто, он возьмется за реформатов.

31

Политическое объединение Венецианской и Генуэзской республик с Испанской империей. По замыслу его создателей Католический Союз предназначался для совместной борьбы против Османской Империи.

— Ты бы хотел этого? — доверчивые, поразительно честные глаза уставились на Феликса. Черт возьми, как можно быть таким искренним, удивился Феликс, может быть мой новый друг недостаточно умен?

— Да, я шпион дона Луиса де Рекесенса! — зловещим тоном произнес ван Бролин. — Меня послали завести знакомства среди кальвинистов и проникнуть в замыслы Синода.

Некоторое время Якоб озадаченно смотрел на него, потом рассмеялся.

— К сожалению, ты не сможешь сегодня представить меня своей матушке, зато я познакомлю тебя с собственной родительницей и ее мужем — главой утрехтской консистории кальвинистов.

— Я не предстану перед твоими родителями в таком виде, — запротестовал Феликс. — Пойдем, купим хотя бы сорочку и чулки, если не все лавки еще закрылись.

Отчим Якоба допоздна занимался делами синода, зато его мачеха, скромная, будто выцветшая, протестантка средних лет, настолько попала под воздействие притяжения Феликса, представшего перед ней в новой блузе с кружевным воротником и манжетами, что ее рука сама собой заползла в каштановые кудри юноши. Не будучи простой служанкой, госпожа Эмилиус не предложила расчесать Феликсу волосы — она всего-навсего подарила спасителю сына роскошный черепаховый гребень. Все уже сильно проголодались, когда тучный глава утрехской консистории кальвинистов, наконец, воссоединился с семьей за столом в обеденной зале трактира. Он пребывал в восторженном расположении духа.

— Теперь мы хозяева наших земель, — шумно радовался Теодор Эмилиус, поглощая ужин. — Никто нам не указ. Даже принц!

— Возможно ли, чтобы люди, веками почитавшие себя хозяевами Бургундии, вдруг дали согласие на то, чтобы презираемые доселе горожане отобрали у них власть? — спросил Якоб отчима.

— Пора бы им узнать наше мнение, — грозно заявил кальвинистский пастор. — Даже Филипп из могущественного дома Габсбургов не способен платить войскам, и скоро вынужден будет объявить о банкротстве. Помяните мое слово, мальчики, пока короли еще сидят на своих престолах, важно надувая щеки, настоящая власть уходит от них к предприимчивым торговцам, банкирам и владельцам мануфактур.

— То-то каждого из них король может разорить и повесить, — усомнился Якоб, бледные щеки которого раскраснелись. — Настоящая власть по-прежнему, в руках у людей, повелевающих церковью, Римской, кальвинистской, лютеранской, менонитской. Их слушают короли, князья и герцоги.

— Нет, Якоб, — мягко сказал Феликс, — уже нет. Это было справедливо, когда весь христианский мир подчинялся буллам наместника святого Петра. Чем больше становится в мире схизмы, тем меньшее влияние каждое из верований в отдельности будет иметь на все человечество в целом.

— Влияние, — повторил Якоб, задумываясь. — Ты предпочел бы влиять на умы, или на поступки людей?

— Я могу еще представить, что как-то влияю на поступки, — по некотором размышлении ответил Феликс, — но даже не представляю себя влияющим на умы.

— Наш Якоб в следующем году поедет в Левен, — объявила жена пастора, одобрительно глядя на сына. — На факультет теологии, правда, Якоб? Прославленный богослов способен влиять на умы.

— О, теперь я понимаю! — воскликнул Феликс, поднимая глиняную кружку с пивом. — Успехов на богословском поприще! Научи этих ненавидящих друг друга людей, что каждый из них может быть спасен, приняв Иисуса Христа в сердце.

Пастор Теодор недовольно посмотрел на Феликса, перевел взгляд на пасынка, но промолчал, налегая на рагу с тушеной свининой и овощами. Провозглашенный Жаном Кальвином постулат предопределенности спасения, противоречил тому, что осмелился сказать Феликс, воспитанный как правильный католик. И Якоб, знавший об этом, надолго задумался над ответом. Отчим и друг испытывали его.

* * *

Что может быть приятнее глазу католика, чем зрелище аутодафе в Севилье или Валенсии? Только зрелище аутодафе в столичном Толедо!

Улица перед помостом, на котором сидели высшие иерархи испанской церкви, была запружена народом, крыши едва не проваливались, наполненные простонародьем, все люди с положением в обществе — женщины и мужчины — были одеты в черное. Заграждение, образованное стражниками в латах с алебардами в руках, охраняло место для процессии по улице и саму площадь, на которой каждому из обвиняемых предстояло выслушать приговор. До последнего момента Кунц мечтал о том, чтобы король почтил своим присутствием аутодафе в столице. Приедет Филипп Габсбург сюда, приедет и во Фландрию, загадывал председатель священного трибунала, формально принадлежащего диоцезии Камбрэ, после того, как утрехтский епископ отказался иметь какое-либо отношение к инквизиции. Не то, чтобы он хотел умаления власти — просто в кальвинистском Утрехте он схватился за то, что ему оставили, и не уповал на большее. Если бы принц Оранский был хоть немного похож на Филиппа II, не быть бы ему в живых. Кальвинистская община Камбрэ также поднимала голову, забирая все больше сил в городском совете. Такова была реальность Нижних Земель, — на какое-то мгновение Кунцу показался ненастоящим весь этот испанский маскарад, эти жалкие преступники в санбенито с нарисованными языками пламени, эти люди, с восторгом выкрикивающие проклятия искалеченным на допросах с пристрастием отступникам и подозреваемым в еретичестве. Единственное аутодафе, проведенное их трибуналом в северном Гронингене — насколько по-другому население этого города относилось к осужденным!

Мужественное лицо Альберто Рамоса де Кастроверде на миг вспомнилось инквизитору. Комендант Гронингена тоже не был в восторге от аутодафе, но, стиснув зубы, обеспечил охрану. А потом пришло известие о гибели старого воина при наводнении. Он посадил какую-то фризскую женщину на свое место в лодке. Женщины спаслись, а комендант, выживший в десятках сражений, утонул. Зато и теперь католики по-прежнему составляли большинство населения Гронингена. Люди помнили синьора де Кастроверде, сражавшегося против их любимых Нассау, человека чуждого им языка и чужой крови. Бертрам называл это нравственным примером, вспомнил Кунц Гакке, кланяясь Верховному Инквизитору, величественному ликом мужу, взошедшему на трибуну. В отличие от скромно одетого большинства зрителей, Гаспар де Кирога носил фиолетовую мантию, отороченную мехом горностая поверх белой атласной рясы, из-под которой выглядывали носки алых туфлей из сафьяна. Широкополая пурпурная шляпа довершала облачение красавца-прелата. Изящной формы белая рука отпускала благословения тем, кто попадал в поле зрения Верховного Инквизитора Испании.

Процессия осужденных следовала за одетым в черные камзолы и сверкающие морионы полком охраны его преосвященства. Две дюжины хористов, перекрывая шум толпы, выводили:

Miserere mei, Deus: secundum magnam misericordiam tuam. Et secundum multitudinem miserationum tuarum, dele iniquitatem meam. Amplius lava me ab iniquitate mea: et a peccato meo munda me. Quoniam iniquitatem meam ego cognosco: et peccatum meum contra me est semper. [32]

Да, закрыл глаза Кунц Гакке, смилуйся, Господи, над грехами моими, и теми грехами, которые появились до меня. Открыв глаза, он увидел перед собой десятки грешников, рядом с каждым из которых вышагивал доминиканец с распятием в руках. Босые, простоволосые, одетые в желтые санбенито, с незажженными свечами в руках, начало процессии составляли те, кто сегодня отделается легче прочих. На каждого из них наложат епитимью разной степени тяжести, но сохранят им не только жизни, но и возможность вернуться к привычному общественному положению.

32

Помилуй меня боже по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. (Лат.) Псалом 50.

За первой группой осужденных снова шли солдаты веры, а далее несли чучела приговоренных, которым посчастливилось сбежать, или умереть, но, так или иначе, не попасть в руки Святого Официума. Ритуал торжественного предания огню чучел тоже радовал толпу, но куда менее, чем сожжение живых людей.

— Los relapsos! [33] — завыла, зарычала, задрожала толпа.

Кунц Гакке увидел тех, кому прощения быть не могло, и среди них его личный вклад в благое дело: отступников, едва не успевших удрать в Англию. На санбенито одного из них языки пламени смотрели вниз — это означало, что отступник раскаялся, и теперь перед сожжением он будет удушен. Второй, несмотря на все испытания, продолжал упорствовать, и был приговорен к сожжению заживо. Об этом говорили языки огня на санбенито, расположенные так, как это было естественно в природе, где огонь всегда горит вверх. В такие же санбенито были облачены какие-то арабские и еврейские семьи, — всего около десяти человек.

33

Впавшие в ересь (исп.)