Круговерть
Шрифт:
– Тоже мне цаца нашлась, не помешаю.
– А ну рви когти отсюда!
– взбеленилась Зинка и вдруг успокоилась, глядя восторженными глазами на Николая.
– Зайдешь через полчасика.
Витюня нехотя побрел к двери, озираясь на остаток в бутылке.
Очнулся Николай в кресле. Времени, наверное, прошло уже довольно-таки много. Это было видно по солнцу, проглядывавшему сквозь ветви приземистых деревьев за окном. Он долго не мог понять, где находится. Тело ломило, в голове стоял звон, заглушавший все на свете. Николай с силой потер переносицу, удивленно поглядел на свои исцарапанные, грязные руки.
Память
Сразу вернулась память, от сердца отлегло, но и стало вместе с тем малость тоскливо. Все было безразлично и неинтересно, кроме боли, засевшей в голове, и слабости во всем теле. Все!
На диванчике, в уголке комнатушке, лежала Зинка. Как он ее оставил, так и лежала - в чем мать родила. Она спала, постанывая во сне. Разлохмаченная, какая-то обрюзгшая и еще более старая, потрепанная, чем каких-то несколько часов назад. Рядышком пристроился бочком Витюня. И осторожно, боясь разбудить, шарил ладонями по ее телу. Он не замечал, что Николай проснулся, да и навряд ли это смутило бы его. Витюня был увлечен. Он сопел, пыхтел, обливался потом, стараясь ухватиться сразу за все, за что только можно, вжаться в спящую бабу всем телом. И тут Николаю стало его жалко. Он понял, что приятель на большее и не способен. А он-то его считал почти всемогущим.
Вся эта возня продолжалась бы еще долго, если бы не Витюнин внушительный вес. Он явно переборщил со своими ласками спящая проснулась.
– И-и-и, - непонимающе проверещала она, тихо, будто в удивлении случайном.
– А ну-у!!
Слов Зинке явно не хватало. Но возмущение ее захлестнуло. Это было видно по быстро, отрывисто вздымающейся груди.
Она отпрянула к валику у стенки, поджала колени.
Витюня моментально сел подальше, но совсем дивана не покинул. Молчание длилось с полминуты.
Николай щурил глаза, показывая, будто он ничего не видит, спит. Но все кончилось довольно скоро.
– У, мерин!
– вырвалось какое-то злобное, не же некое. В воздухе мелькнула голая, толстая нога. И пятка впечаталась Витюне под тот же самый злополучный левый глаз. Он повалился на спину, вцепившись руками в подушку.
– Пошел вон, падаль!
Лицо кричавшей было искажено гримасой дикой злобы.
– Ну, чего ты, в натуре?
– только и успел выдавить Витюня, скрываясь за дверью. Тон его был обиженный, жалобный.
Зинка уселась на диване, широко расставив ноги и уперевшись в них локтями. Лицо ее покрывали красные пятна. Николая она будто и не замечала.
И он затаился. Выжидал, что же будет, напрягаясь до дрожи. Однако гнев Зинкин был обращен только на Витюню.
– Вот всегда так, - проговорила она жалобно. Что именно "всегда так", Николай не понял, а переспрашивать ке решился. Одеваться Зинка, по-видимому и не собиралась. Она отошла к столу. Села за него и откуда-то из-под низу достала бутылку, пустую на треть.
– Ну, за приятное
знакомство?– улыбнулась криво.
Молча выпили.
Николай не знал, куда ему деваться. Мало того, что он был не в себе от выпитого прежде, но он к тому же совершенно не мог заставить себя смотреть на эту нахально развалившуюся бабу. Не мог, и все тут, хотя совсем недавно лежал рядом и даже, помнится, шептал что-то ласковое.
– Ну ничего, ничего, - сказала она, - не сразу к дружке дружка притирается.
В этих словах послышалось что-то зловещее, то, чего Николай не хотел, то, за что уже корил себя. Он не желал ее видеть больше никогда! Однако вино выпил и сказал полувопросительно, срывающимся тенорком:
– Ну, я пошел?
Робко встал, не оглядываясь, двинулся вперед. Она его проводила до прихожей, по-прежнему голая, размякшая, с тоскливо-измученным лицом. И уже там в прихожей, Николай понял, что хоть и училась она в той же школе на класс моложе, сейчас она была старше его, намного старше.
– Ох и обрыдло все, надоело, - запричитала она в дверях, - удавиться мало! За что, за что, господи, наказание мне, черт бы вас всех побрал!
Витюня ждал у подъезда. И это оказалось очень кстати Николаю была нужна помощь. Мало-помалу, но за день спиртного набралось с лихвой, и он уже не очень ясно представлял себе сейчас дорогу к дому.
– Это ты?
– бессмысленно пролепетал он.
– А кто же, ну даешь!
Витюня вел себя так, будто у Зинки ничего не произошло. "Непробиваемый, - смутно подумалось Николаю, - как же ему хорошо, все нипочем".
Они поплелись, раскачиваясь из стороны в сторону, спотыкаясь, стараясь держаться в темноте. Солнце уже село. Но фонари не включали. На улице сгущались сумерки, и только в прогалах между деревьями высвечивалось тусклое, постепенно темнеющее небо.
– Куда мы идем?
– неожиданно спросил Николай.
– К тебе, куда еще!
Витюня начинал злиться. Ему не улыбалось растягивать путешествие, он надеялся успеть еще кое-что сделать в этот вечер.
– Стоп!
Они остановились.
– Не хочу. Не хочу домой. Не веди меня туда, мне страшно.
– Ох ты, напугался, корешок. Не боись, пока со мной.
Они зашли на детскую площадку и уселись на деревянный барьерчик, огораживающий песочницу. Посреди серой, перепаханной кучи песка торчал одинокий, кем-то забытый, совочек. Он уже не отбрасывал тени - темнота сгущалась все больше. Усаживаясь, Николай потерял равновесие и чуть не опрокинулся назад. Удержался с трудом, и тут же его облило холодным потом, сдавило в висках. Он вцепился руками в деревянные края с такой силой, словно кто-то пытался его оторвать от песочницы и увлечь куда-то далеко, в страшные мрачные места, откуда не возвращаются.
– Знаешь, Витюнь, - выдавил он не своим, глухим голосом, - умру я.
Витюня качнулся и ударил плечом в плечо Николая, затрясся в мелком козлином блеянье. От толчка Николай съежился и напрягся еще больше.
– Гляди-ка, шустрый какой, - проговорил Витюня, - а обо мне подумал?
– Ты не пропадешь, ты деловой. А я - точно дуба дам.
Витюня забеспокоился, лицо его пугливо сморщилось, глазки забегали.
– Ты это брось, ты что! Ишь ты какой - он загнется, а меня тягать начнут: что, мол, да откуда, по какой причине? Ты и не думай об этом!