Крысолов
Шрифт:
Через пять месяцев после нашего знакомства, в приступе белой горячки он вывез меня на машине за город и выбросил на обочину на полном ходу. Он ревновал, ему виделись любовники и конкуренты, он размахивал перед моим носом пистолетом и грозил пристрелить где-то в лесополосе, «чтобы труп не нашли даже случайно». Но по пути он вдруг передумал, распахнул пассажирскую дверцу и просто выбросил меня из машины.
Была зима. В овраге возле дороги я пролежала почти до рассвета – была без сознания. Потом, не помню как, поползла на дорогу, где меня и заметил случайно проезжавший мимо человек.
Диплом бакалавра я защищала на костылях. Перелом ноги в двух местах, поврежденная спина. На левой руке – уже навсегда не разгибающиеся
По окончании института с работой, и правда, было плохо. Папа, конечно же, был прав. Я умру на помойке, как бомж. А чтоб исполнение этого пророчества хоть как-то отсрочить, я работала корректором в одной местной газетенке, потом – оператором в службе такси, даже в магазине торговать постельными принадлежностями случилось.
Я не буду врать, что я искала себя. Мне и самой было неинтересно все, что я могла бы делать за деньги. Потому работа была скучной, с плохой оплатой и горой истрепанных нервов.
В это время папа стал называть Машу образцовой женой и мне каждый день напоминать, что женщины моего возраста уже должны думать о семье. Только в этом он мог видеть мою реализацию – только в выполнении моей биологической миссии. Потом он назвал меня своим вторым родительским фиаско и сказал, что умывает руки. После чего я была лишена родительской финансовой поддержки, да и просто родительского внимания – папа с мамой переехали жить на дачу, только время от времени приезжая в гости к Маше (которая уже успела родить второго сына), а ко мне вообще не приезжая.
Вот именно в эту пору случилось мое самое большое несчастье.
Я была влюблена в Андрея как безумная. После моих былых неудач даже поверить было трудно, что я буду так любить. Все казалось пустым и напрасным, жизнь – серой и унылой, а тут – он. Идеальный абсолютно во всем! Красивый, умный, внимательный и нежный, как плюшевый медведь. Мы познакомились на корпоративной вечеринке, куда он забрел как друг нашего начальника, а я, на правах нового человека в коллективе, скромно сидела в углу и не могла придумать, с кем бы и о чем поговорить. Никогда не была особо компанейским человеком.
Из кафе мы ушли вместе. Было начало лета. Стояла теплая и ласковая погода. Потому, как будто даже радуясь этому долгожданному теплу, мы долго бродили по пустынной набережной, которая в нашем городе, надо признаться честно, просто отвратительна – серая аллея в березах вдоль плохо пахнущей, застоявшейся речной воды. А с рассветом пили кофе из кофейного автомата в торговом центре. Очень сладкий кофе, который был так гадок, но даже это так радовало. И все это в целом – и этот кофе, и эта набережная, и беспечная болтовня с малознакомым человеком, с которым мгновенно словили одну волну – это было похоже на настоящее романтическое приключение, как бывает только в кино, и отпускать друг друга так не хотелось!
Через два месяца мы уже жили вместе, через три – Андрей предложил стать его женой. Мы хотели расписаться весной, чтобы наша свадьба была самой красивой, чтобы мы могли погулять и пофотографироваться на природе, чтобы можно было устроить грандиозную вечеринку для всех друзей, а на следующий день выехать куда-то в пригород и там продолжить отмечать, с шашлыками и песнями под гитару у костра…
Но зимой Андрей погиб.
Утром 11-го февраля он поехал на машине в другой город по рабочим делам. 12-го и 13-го февраля и почти каждый час мы созванивались или обменивались эсэмэсками – я обещала приготовить рыбный пирог к его возвращению (чуть ли не единственное, что я умела и умею готовить из блюд, сложнее яичницы, и – о, чудо! – единственное,
от чего он никогда не мог отказаться). А он дразнил подарками. Он всегда мне что-то привозил – пусть даже какой-то пустяк, но никогда не возвращался с пустыми руками. Он обещал что-то удивительное. Что-то, что я запомню на всю жизнь.Вернуться он должен был днем 14-го февраля, но почему-то решил поспешить и выехал ночью, чтобы дома быть утром. Домой он так и не приехал. На зимней, обледеневшей ночной трассе не справился с управлением, попал в аварию и погиб.
Кто-то сказал, что смерть была мгновенной.
Было бы кошмарно думать, что он умирал долго, замерзая где-то там, далеко, один. Среди вьюги, на черной пустынной дороге, в этом окаянном феврале…
Мой любимый. Потерянный мной навсегда.
А потом я ничего не помню. Мое море тогда совсем утопило меня. Как хоронили того, кто так и не стал моим мужем, как я жила потом. Ничего не было или было неважным. Мне казалось, что я не только внутри, но уже вся и целиком стала прозрачнее воздуха, и какое-то время вот так и существовала – в анабиозе, полусне. Как будто меня уже и вовсе нет.
А знаете, первая волна – как наркоз. Вот эта полудрема, как будто тебя заморозили, была совсем безболезненной, но когда этот наркоз для моего несчастного сердца и мозга начал понемногу отходить, накатила такая боль, что стало невыносимо до одури. Хотелось орать и пробивать головой стены – в буквальном смысле. Ведь ничего не вернуть и не исправить, но как-то же нужно реагировать, как-то противиться, сопротивляться этому течению, которое волочит по мелководью и уже не просто кожу содрало, но уже и мясо с костей местами начало сходить. Ужас. Ужас и боль. Вот что было со мной тогда.
А что я могла? Я разорвала хоть какие-то связи со всеми, кто еще пытался со мной общаться. Я закрылась и забилась в самый дальний угол.
Я как будто и сама умерла и долго, очень долго не могла понять, как это мне еще приходится что-то делать – двигаться, дышать, с кем-то говорить хоть иногда.
Ничего не существовало, на все было наплевать.
В какой-то момент мне даже горько не было. Просто было никак. Это была какая-то новая, очередная фаза, которая затянулась на годы.
Представляете, однажды утром я вышла на кухню, села за стол, вытянула перед собой руки и рассматривала их так, как будто видела впервые. В моем мозгу тогда как будто что-то сломалось, и я вообще не могла понять, как же так, почему вдруг у меня есть вот это все – руки, пальцы, ногти, волоски, сгибы. Почему не кровавый шмат мяса, нанизанный на оголенный провод? На колючую проволоку?
Вот так безумно я жила.
Родные говорили, что мне нужно бросить себя жалеть. Ничего не исправить. И Маша говорила это особенно красиво. Я смотрела в лицо и видела, что она упивается. Впервые со дня свадьбы ее лицо снова ожило. Моя беда была событием в ее жизни, не похожим на остальные конвейерные дни – событие, оторвавшее ее от кухни, магазинов, детей. Но я ничего не могла с собой поделать.
У меня до сих пор нет рецепта, который мог бы помочь кому-то что-то пережить. Такое не переживают. Все умирают там и тогда. Просто потом иногда получается как-то еще дальше жить. Что-то делать. Ставить цели, решать задачи, бороться. И спустя какое-то время жизнь и правда становится похожа на жизнь, да. Просто похожа.
Правда, жить заново иногда бывает сложнее, чем заново научиться ходить. Как тогда, когда меня выбросили из машины – мне было трудно, тело не поддавалось, но шаг за шагом, ступень за ступенью… А тут было все сложнее. Заново учишься просыпаться по утрам, чистить зубы и пить кофе. Как все. Говоришь, думаешь, планируешь. А потом возвращаются привычные навыки – ну, точно как способность ходить. И ты снова живешь. А живешь ли?..
И вот… Однажды мне исполнилось тридцать три. Как летит время!