Кураж

Линь и его товарищи лежали за деревьями. С шоссе и не приметишь! Сквозь раскаты боя пробивался одинокий птичий свист. Поет себе птаха!

Потом к свисту прибавился лязг и скрежет. Танки выползли из-за поворота. Они шли колонной, соблюдая дистанцию. Командиры свечками торчали над башнями.

Линь приказал целиться аккуратно, брать на мушку командиров впереди идущих танков не торопясь. И не мазать. Самим под пули не лезть. Тотчас отходить лесом вдоль шоссе к "сорокапяткам". Стрелять разом, как взрыв грохнет.

А сам, прихватив четыре гранаты, связанные ремешком портупеи, сполз в канаву. Канава была довольно глубокой. Пекло солнце.

Старшина прижался щекой к теплой земле. Пахло пылью и сухой травой. Линь подумал о Глаше. Так бы лежать и лежать. Смотреть в голубое жаркое небо. Перебирать пальцами мягкие Глашины волосы, от которых пахнет солнцем. Еще Линь подумал, что надо будет сразу прижаться к внутреннему скату канавы, чтоб не побило осколками.

Танки гремели рядом.

Пора…

Линь привстал на колено, сорвал предохранительное кольцо, бросил связку гранат под гусеницу. Упал в канаву.

Грохнуло. Осколки вздыбили рядом облачка пыли. Пронесло. Линь вскочил и, пригибаясь, бросился к деревьям. Оглянулся. Немецкий танк крутился на одной гусенице. Другая полосой лежала поперек шоссе. Командир повис на броне, снятый меткой пулей.

И пока разведчики отходили лесом, танки открыли огонь по кустам, по деревьям. Немцы палили просто так, не видя цели, то ли от страха, то ли от злости, - поди разберись!

А когда наконец умолкли орудия, снова послышался одинокий птичий свист. Жива пичуга! Выстояла!

В полк прибыло пополнение. Свежие бойцы были одеты в новенькую форму "хабэ" и легкие брезентовые сапоги, вооружены новенькими винтовками и полуавтоматами, на поясных ремнях висели новенькие каски, и тощие "сидоры" у них тоже были новенькими.

Они прибыли с ближайшей станции на грузовиках, которые тотчас отправились обратно за боеприпасами. А прибывших построили у придорожных берез. И там они стояли в ожидании начальства, озираясь по сторонам, прислушиваясь к недалекой артиллерийской канонаде и тихо переговариваясь.

Одним из первых о пополнении пронюхал старшина Линь. На то он и разведчик! В разведвзводе людей не хватало, как и во всем полку. Но разведчиком, по глубокому убеждению старшины, не может стать любой. Нужен талант, призвание. Как скрипачу или художнику.

Уж очень много должен уметь разведчик! Метко стрелять из любого оружия и в любом положении, хоть подвесь его вниз головой на веревке. Внезапно появляться и исчезать, подобно змее. Видеть не только глазами, но и затылком. Лазать по деревьям не хуже обезьян и закапываться в землю, как крот. Уметь молчать. Мгновенно засыпать и мгновенно просыпаться. А также быстро и с аппетитом есть. Да если к тому же он веселый парень, значит, место его в разведвзводе.

Старшина попросил у подполковника разрешение отобрать хоть десяток настоящих парней, а остальных он возьмет, каких дадут.

Зайцев усмехнулся.

– Отберите пятерых, товарищ старшина. И все. Всех дыр одной заплатой не прикроешь.

Линь поспешил к пополнению, прошелся вдоль строя раз, другой, внимательно всматриваясь в лица. Это только так кажется, что в строю все одинаковые. А ежели глаз на людей наметан!…

– Вы что, старшина, словно лошадей на ярмарке торгуете?
– спросил капитан, сопровождавший пополнение. Он был очень худым, и большой острый кадык его на тонкой длинной шее все время двигался, будто капитан что-то силился проглотить и никак не мог.

– Кабы лошадей, товарищ капитан, - ответил Линь, притворно вздыхая.
– Глянул в зубы, глянул под хвост - и концы. А тут - разведчики!…

Он остановился возле высокого плотного парня.

– Раньше служили?

Так точно, товарищ старшина, - у парня был густой раскатистый голос.
– У нас тут все служившие. Кто не служил, тех в другую команду определили.

Линь поджал губы: говорит много.

– В фуражку попадете?

– Как это?

– А вот я подброшу, а вы - палите.

Старшина снял с головы фуражку и запустил ее к солнцу. Она взлетела, замерла меж верхушек берез и упала на землю. Парень только стволом успел повести в ее сторону.

– Что?
– спросил Линь.
– Винтовка не заряжена?

– Почему? Заряжена. Полная обойма, - ответил обиженно парень

– Ну-ну, - кивнул старшина, подобрал фуражку и снова двинулся вдоль строя.

Еще один приглянулся. Правда, не так уж молод и глаза грустноватые, да и жидковат, вроде. Но ладный. Линь остановился возле.

– Что невеселый, товарищ боец?

– Война, - ответил тот тихо, глаз не отвел, глядел прямо и печально.

– Да-а… - откликнулся Линь.
– Война-а…

И - вот ведь наваждение!
– вдруг отчетливо увидел Глашу. Будто это она стоит перед ним, а не боец незнакомый. Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! Ничего меж ними общего. Никакого сходства. У Глаши глаза, что омута черные, а в них - огонь. А у этого глаза не то голубые, не то зеленые. Льдинки-глаза.

– Как стреляете?
– спросил Линь.

Боец пожал плечами.

– В фуражку попадете?

Тот улыбнулся:

– Смотря на ком фуражка.

Линь запустил фуражку вверх, крикнул азартно:

– Давай!…

Очень захотелось, чтобы попал! Боец легко вскинул винтовку и выстрелил. "Мазила", - подумал Линь с досадой.

Тот высокий, с которым он уже беседовал, поднял фуражку, повертел в пальцах, сказал озадаченно:

– Дырка…

Старшина забрал у него фуражку.

– Эх, новенький головной убор был!
– и засмеялся.
– Где теперь такую возьмешь! Как фамилия-то?

– Красноармеец Лужин, Иван Александрович.

– Ты кем на гражданке-то был?

– Да так… конником… - Иван Александрович не то чтобы стеснялся говорить, что он артист цирка, просто считал необязательным. Конник - и все! А то пойдут лишние вопросы, пересуды. Ведь есть иные, что убеждены, будто артисты - люди особого сорта. А вот лучше тот сорт или хуже…

– Красноармеец Лужин, два шага вперед, - скомандовал старшина.

Лужин шагнул.

– Садитесь вон под ту березу. И ждите команду.

Иван Александрович отошел, но не сел, а только прислонился к стволу, с любопытством поглядывая на старшину. Старшина был ему симпатичен и показался энергичным и деловым.

Река сверкала на солнце. Хотелось сесть где-нибудь под ветлой с удочкой и бездумно смотреть на вздрагивающий поплавок. Или скинуть сапоги, шаровары, повалиться на чистый прибрежный песок, закрыть глаза…