Кыся
Шрифт:
А потом я даже не заметил, как задрых в удобном и мягком самолетном кресле, и помню только сквозь сон, что стюардессочка заботливо накрыла меня теплым пледом...
...Проснулся я от того, что кто-то осторожно тормошил меня и приговаривал по-немецки:
– Герр фон Тифенбах... Герр фон Тифенбах! Проснитесь. Мы на земле. В Санкт-Петербурге. Вас уже встречают, герр фон Тифенбах!..
Когда меня вынесли на трап в сумке со всем моим багажом - телефоном и кипой разных финансовых бумаг, я высунул голову наружу и увидел следующее:
Колючий
Около него, несмотря на пронизывающий холод, с обнаженной головой, держа бежевую пыжиковую шапку в руках - первый и крошечный признак нашего российского благосостояния ее владельца, - в распахнутой дубленке мышиного цвета, элегантно облокачивался о капот белого "Мерседеса" ни больше, ни меньше, как раздобревший и разгладившийся сукин сын Иван Афанасьевич Пилипенко!!!
Этот ужасный и отвратительный Кошколов и Собакодав, ловец и убивец невинных Собак и Котов, торговец "живым Кошачьим товаром", изготовитель уродливых шапок из шкурок убиенных им несчастных и очень домашних Животных, Пилипенко - автор сотен трагедий семей, когда-то вырастивших Животное, ставшее членом семьи, Пилипенко, подло кравшего и умерщвлявшего Животных на мраморных столах Института физиологии или в дачном сарайчике самого Пилипенко где-то неподалеку от города.
Об этом сарайчике, помню, среди нас, Котов, ходили чудовищные легенды...
ИТАК - САНКТ-ПЕТЕРБУРГ НАЧИНАЛСЯ ДЛЯ МЕНЯ С ПИЛИПЕНКО. То есть - круг замкнулся.
Несколько месяцев тому назад с именем Пилипенко для меня кончился Петербург, а сегодня Петербург, мой любимый и родной город, - начинается с того же ненавистного мне Пилипенко! Просто мистика какая-то... Что же дальше-то будет?
* * *
Когда мы с моей стюардессочкой спустились с трапа, Пилипенко поклонился нам и на ужасающем английском начал было:
– Хай ду ю ду! Вилкоммен ту Санкт-Петербург!.. Айм вери глэд ту си ю...
Тут он запнулся и крикнул по-русски внутрь машины:
– Васька! Как там дальше?
Сидевший за рулем Васька (тоже - хорошая сволочь!), удивился и сказал:
– Ну, Иван Афанасьевич, ты даешь, бля! Откуда я-то знаю? Ты - хозяин, ты и знать должен.
Но тут стюардессочка сказала на вполне приличном русском:
– Получите, пожалуйста, вашего клиента и распишитесь в этой бумаге. Копию оставьте себе.
Пилипенко подписал бумагу, вернул оригинал стюардессе и протянул руку за сумкой. Но стюардесса сказала:
– Момент, герр Пилипенко. Я должна подтвердить Мюнхену наше прибытие в Санкт-Петербург.
Она пошарила рукой в сумке, достала из-под меня спутниковый телефон и нажала Мюнхенскую кнопку. Подождала несколько секунд и залопотала по-немецки:
– Фрау Кох? Все в порядке. Мы в Санкт-Петербурге. Очень холодно. Нас уже встретили.
В полете все-все было в порядке. Передаю телефон...Пилипенко снова протянул руку, теперь уже за трубкой, но стюардесса отвела его руку в сторону и попросила к телефону меня:
– Герр фон Тифенбах - вас!
Я в своей Рождественской красно-золотой жилетке наполовину высунулся из сумки и краем глаза заметил, что у Пилипенко от изумления просто отвалилась челюсть! Так тебе и надо, гад... Я приложил ухо к трубке и услышал голос Тани:
– Ну, как ты, Кыся?
– Нормально, - по-Шелдрейсовски ответил я.
– Поцелуй Фридриха. Успокой его. Я еще буду звонить...
И сам лапой отключил телефон. Пилипенко увидел это, впал в полуобморочное состояние и покачнулся...
Ах, как мне отчетливо вспомнился полный бессильной злобы монолог Пилипенко, когда, провонявшийся оружием, потом и похмелюгой, милиционер остановил раздолбанный "москвичонок", на котором они везли нас на закланье в институт физиологии, и отобрал у Пилипенко десять долларов ни за что ни про что. Да, еще и обматерил с ног до головы!
"Будет и на нашей улице праздник!
– сказал тогда Пилипенко Ваське. Сейчас время революционное - кто был ничем, тот станет всем!.."
А я еще тогда подумал - все может быть... И вот вам, пожалуйста! Белый "Мерседес", пыжиковая шапка, дубленка - которая ему раньше и во сне не снилась... И Васька прикинут - будьте-нате! Кожаный куртон фирменный, руки в специальных автомобильных перчатках с дырочками, французским одеколоном от него разит. Курят они исключительно "Данхилл".
Так это он - Пилипенко Иван Афанасьевич - хозяин самого дорогого и престижного пансиона для иностранных Котов и Собак самого высокого ранга? Это на ЕГО банковский счет Фридрих фон Тифенбах перевел все суммы на мое содержание!
– Иван Афанасьевич, а Иван Афанасьевич!
– окликнул его Васька.
– А не сдается тебе, что у этого мюнхенского Котяры - рожа вроде знакомая, а?
У меня сердце замерло... А вдруг они узнают меня, развернутся прямо вокруг Исаакиевской площади, да и отвезут меня прямиком на Васильевский остров, в институт физиологии!.. Благо тут это рядышком!
– Ну тебя, Васька, - неуверенно проговорил Пилипенко.
– Быть не может! За него нам такие бабки перевели, что подумать страшно! Хотя - похож... Ты про какого вспомнил?
– А про того - с проспекта Науки. Который нас в последний раз тогда, осенью, чуть по миру не пустил. Весь наш улов разогнал и сам смылился. Помнишь? И ухо рваное, гляди! И шрам на роже...
– Не знаю, Василий. Не могу сказать. Но если этот Котяра, действительно, того самого еврейчика, и он за это время сумел ТАК приподняться, что может позволить себе жить по люксу и летать со спутниковым телефоном - я ни о чем вспоминать не хочу!
– А если я тебе напомню, как он в позапрошлом годе тебе всю фейсу располосовал, когда мы его отлавливали в очередной раз?
– ехидно спросил Васька.