Лабиринт

Утренний ритуал у женщины и мурлыки заключался в том, что когда хозяйка открывала свои глаза, которые у них двоих были почти одинакового, и именно василькового цвета, животное, до этого неподвижно сидевшее и смотревшее ей прямо в лицо, одним прыжком, с победным кличем запрыгивало на кровать. При этом несколько раз подпрыгивала на одеяле, прикрывающем нежную женщину, и иногда, особенно если, это на голом теле была только простыня, сиамка могла выпустить коготки, а представительница прекрасного пола визжала и сбрасывала ее на пол, но "Любишь кошку – люби и ее когти"!

Если переждать эти несколько прыжков, а женщине так хотелось понежиться в полудреме, кошка подползала, нет, скорее подныривала под руку, даже не прося ласки, а как опытная обольстительница, ласкаясь сама. Затем она спрыгивала на пол. Тогда надо было идти на кухню, вынимать их холодильника с вечера размороженную мойву, так как никакие «Кити-кет» или какие-то другие новомодные штучки не проходили. Нежная кошечка становилась хищницей. Со страшным, даже каким-то злобным внутриутробным урчанием сиамка отрывала головы и складывала их в одну кучку, а тушки – в другую… Ее хозяйка долго не могла понять секрет этой кулинарной разделки: ведь головы поедались, как и тушки, иногда даже поочередно с ними. Затем догадалась. – Срабатывал древний, программированный в какой-то паре ген инстинкт рыболова: словив рыбку, необходимо было ее обездвижить, чтобы она не уплыла обратно в ледяной ручей. Может, он до сих пор бежит по камням чужой страны, бывшей для предков кошечки родиной.

На маленькой кухоньке московской "панельке", которые скоро пойдут под снос, она методично отдирала головы уже давно мертвой рыбки, принесенной из "Пятерочки", которая всегда невдалеке от дома и даже выручает. Инстинкт, закрепленный веками. Как много мы сами делаем, подчиняясь ему, не думая даже о его целесообразности в уже изменившейся жизни! Чего же раздражаться на маленького зверь за перепачканный пол, по которому уже нельзя пройтись босиком! И чего ругаться, ведь: "Доброе слово – и кошке приятно".

Приходилось, поджал ноги на табуретке, дождаться конца трапезы, в противоположном случае сиамка могла еще понести прятать свою добычу в соседнюю комнату и, увы, затем забыть про нее, и тогда в дома будет противно вонять! Под жестким наблюдением, иногда уже нехотя, съедалось все. Кошечка уже знала из опыта, как и хозяйка из своего: если оставить – рыбка будет выброшена, как не рычи. В следующий раз дадут меньше.

Иногда церемониал сокращался: хозяйка вскакивала немедленно, как только открывала глаза, быстро выдавала рыбку. В секунды, иногда даже без душа, совершала утренний туалет. В чашку насыпала "Черную карту", заливая кипяток из «Тефали». Кошка не возражала и не приставала. Она знала: вечером властительница придет, уставшая и больная, надо будет долго и осторожно утешать, вылизывать и врачевать ее, в конечном этапе ложась на сердце. Квартировладелица уснет, тревожно ворочаясь во сне. Потом будет тяжело кошечке, передавшей ей свою энергию. Но таковы правила общежития: надо быть полезным друг другу.

Кошка была совершенно необыкновенной. Когда хозяйка за столом что-то рисовала, животное обычно сидело прямо на его поверхности и, не шевеля даже ушами, быстро-быстро водила глазами вслед за появляющимися на бумаге линиями, кругами и квадратами. И чем быстрее, разойдясь, работала женщина, тем стремительнее бегали громадные лиловые радужки глаз, тем шире расширялись желтоватые зрачки и начинал мерцать совсем уже таинственный, неизвестно откуда взявшийся желтоватый огонек. Споткнувшись на какой-то своей недопонятой мысли, будто натолкнувшись на неведомую стену и перестав задерживать дыхание, художница смотрела на маленького серебристого барса, зрачки у обоих уменьшались и они улыбались друг другу.

Еще кошка любила сидеть у старинного, непривычного в современной квартире, зеркала. Оно было такое большое, что хозяйка поставила его на пол. Антиквариат, достигая низкого потолка "панельки", ухолил куда-то на верхние этажи, а, может, в небо. Наверное, его поверхность была очень качественной, потому что оно не потускнело от времени, не покрылось мутными, как он пара в ванной, пятнами, на нем не появились паутинки морщин. Рама была тоже добротной, из какого-то темного, плотного дерева, резная. Правда, ее молодая женщина сама уже реставрировала, осторожно сняв старый лак и покрыв новым. И именно возле него любила вертеться кошка. Она подходила и плавно поворачивалась то одним боком, то другим, недовольно косясь на соперницу. Затем начинала грозно выгибать спинку и постепенно шерсть на ней становилась дыбом. Видя, что зверь в зазеркалье на это не реагирует, сиамка начинала замахиваться лапой, но не трогала стекло. Наверное, она слишком много знала о Зазеркалье!

У них была совместная страсть к прогулкам к пруду. Рядом островками росли старые яблони, сохранившиеся с тех времен, когда здесь были сады, а не микрорайон. Однако в основном зелень состояла из декоративных деревьев. Недалеко от одного из водоемов была отреставрированная церковь. Утром и вечером колокольный звон плыл над водой. Было так хорошо, так спокойно, так благостно. Чувствовалось, что между небом и землей есть какая-то связь, осуществляемая через этот звук, наполняющий пустоту и заполняющий все вокруг. Изучены уже микроволновые колебания клетки и, наверное, этот колокольный звон эмпирически подходит к этим колебаниям, ведь не зря даже неверующий человек поражается гармонии этого звука.

Чаще они спускались к ближайшему пруду, но иногда ходили к дальнему, который располагался за несколько километров. Сиамка бежала рядом, нога к ноге, никогда не убегая и не залезая на деревья. Агрессию она проявляла только в двух случаях: когда на дорожке рядом с ними появлялись собаки. Часто они начинали вырывать поводок из рук хозяев. Иногда в парке попадались пьяные. В обоих случаях кошка останавливалась, сжималась, как для броска, затем выгибала спинку и начинала шипеть. Наверное, ее хорошо понимала и пьяные, и собаки.

После прогулок кошечка валилась прямо возле двери, у вешалки и отлеживалась часов пять, благодарно лакая только воду и подремывая. Но стоило только кому-то подойти к двери, даже если еще не раздался звонок в дверь, как она настораживалась и сжималась. При этом незнакомцу она могла броситься на грудь без предупреждения, агрессивно выпуская коготки и поэтому иногда лучше было убрать ее в другую комнату. Обожала, когда ее боялись. Так, одной из подруг хозяйки, которая действительно остерегалась животных, она постоянно рвала чулки и колготы, которые, как женщины шутили, стоили целое состояние, и поэтому подруга стала приходить только в джинсах, что вызывало еще большее недовольство сиамки. Словом, это была почти не кошка, а сторожевая собака.

Хозяйку же кошка чувствовала еще у подъездной двери. Старалась определить: какие же эмоции обрушить на нее на этот раз: нежность, ласку, заботу или буйно веселье с подпрыгиванием, урчание беганьем кругами даже по потолку, к которому, если угадать верно, присоединялась и сама женщина, способная на то же самое, кроме залезания на стены и потолок.

Но сейчас было около шести часов утра первого января. Начинающие обычно в это время уже просыпаться московские спальные районы в этот день, в виде исключения, наоборот, засыпали. Оставались только гореть точки гирлянд за шторами. Была удивительно: откуда столько хвойных берется на такой мегаполис! Сиамке, смутно вспоминавшей свое восточное происхождение, хотелось, чтобы было лето, которое согрело бы ее озябшие лапки, которые она почти выдергивала из этого неопределенного цвета невкусного киселя. И, казалось, что оледенели не конечности, а маленькое несчастное сердечко! Было только странно, что превратившись в хрусталь, оно колотилось более ста ударов в минуту, как и положено кошачьему органу.

А, может, и не было ни такой кошки, ни такой истории!

Глава 4. Судебка

Десять часов назад на город, обрушился Новый год. Рухнул он и на территорию одной из Московских больниц, рядом с которой стоит небольшое двухэтажное здание, покрашенное почему-то в цвет увядающей розы, в подтеках от дождя и тающего периодами грязного городского снега. На двери неопределенного оттенка серого, табличка с надписью: «Судебно-медицинское бюро». Если толкнуть ее и тихо, по кошачьи, чтобы тебя не остановил санитар, пройти немного вперед, то попадешь в ритуальный зал с постаментом для гроба под черный мрамор, красными шторами на окнах, со стенами, покрытыми зеленой масляной краской. Запасы ее, по-видимому, черпаются из бездонного и неиссякаемого колодца. На одной из них висит чеканка, похоже из семидесятых годов прошлого века, со скорбящей женщиной. Время здесь застыло лет на пятьдесят! На серых подоконниках стоят светло- коричные горшки с какой- то чахлой зеленью, не нуждающиеся в поливке и подкормке десятилетиями; могу дать адрес этого ботанического чуда, местами даже цветущей красноватыми мелкими цветочками. – Не бедность даже, а убожество.