Ларочка
Шрифт:
– У вас все равно ничего не получится.
Он положил свою пятнистую лапу на ее скомканную в бессильный кулачок руку:
– У меня всегда все получается. Иногда не с первого раза.
Да, тогда, в первый раз, Лариса его красиво, даже элегантно обдурила, вырвавшись с отзывом неблагодарной Норы из обустроенного для разврата номера. Ушла красиво и легко. Господи, всего лишь прыжок с невысокого второго этажа в сугроб. Если женщина не хочет, то она не хочет.
Шамарин встал, повернулся к стенному шкафу. Шкаф был дорогой, темного, заморского дерева. Достал бокалы. Лариса резко и, как ей казалось, бесшумно встала
Снова сел напротив, улыбаясь всеми своими бородавками на всех губах и бровях:
– Я ведь и жениться могу.
Лариса чувствовала, что предательство дяди Ли проделало какую-то особенно большую пробоину в системе ее независимости, все силы, вся ирония, способность визжать и царапаться и прочие полезные способности утекают в пробоину, и их неоткуда возобновить.
Но надо что-то придумать. Не может быть, чтобы не было выхода. Что, он ее изнасилует, что ли? Подумав это, она краем глаза увидела сквозь дверной проем и коридор открытую дверь в спальню, спинку белой ампирной кровати, и ей стало совсем тошно. Тошно и свободно. Она встала, прошла на негнущихся ногах к сияющей чистотою мойке и хлестнула туда мутной водицей, остатками аравийского бальзама. Стоя, нагнувшись над раковиной, она поняла, что у Шамарина, к сожалению, все сегодня получится. Она блюет ему в кухонную раковину, как будто уже мстит за то надругательство, которое наверняка совершится.
Профессор спокойно разливал вино.
– Ничего страшного, возьму с ребенком.
Благородный, подумала Лариса, но подумала с отвращением. Вытерла рот затейливо вышитым кухонным полотенцем и, усевшись на место, сказала:
– А вас не смущает, что ребеночек будет еврейский?
Шамарин отхлебнул вина и улыбнулся:
– Ты уверена?
Лариса громко гоготнула:
– Вы что, не видели Рулика?
– Так ты гарантируешь, что ни с кем больше не спала?
Лариса глянула на него недоверчиво: чего это дяденька придуривается?
– Гарантирую.
– Ну, тогда у меня есть дополнительный повод для восхищения тобою.
– Не поняла.
Лариса взяла стакан и много отпила. Было вкусно, и это было жаль, хотелось в этот момент чего-то неприятного, грубого по отношению к себе со стороны окружающего мира.
– Дорогая, получается, что все те месяцы, что я тебя добиваюсь, у тебя был всего лишь один мужчина. Да ты, собственно, можешь идти под венец в фате.
– Да, – сказала Лариса и подумала: «Нет! А сын космонавта? То есть ребеночек может быть не еврейский, а космический».
– А потом, – Шамарин улыбнулся, – я не антисемит. Я совершенно искренний интернационалист. А что там про меня болтают… Только в данном случае это мое достоинство ни к чему. – По лицу Ларисы было видно, что ей трудно что-либо понимать, но предстоящий насильник продолжил: – Там на все семейство один еврей, да и тот отличный мужик, «раковая шейка», а все остальные приемные, полуприемные, полулатыши, как Элеонора, полунезнаю кто. Первая жена академика помре, а сын, который привел Элеонору, где-то в бегах вне пределов, с какой-то Варенькой, короче, такая тюря… Не забивай себе голову.
– А Нора?
– Что Нора? Ах, Нора, она жена Рауля. Они что, тебе не рассказали?
– Жена?
– Да.
– То есть не
сестра?– Не сестра.
Шамарин откровенно веселился, время от времени трогая мизинцем свою «сигару».
Ларисе стало значительно легче от этого известия. Хотя вопросы оставались.
– Но…
– Ну, они, как говорится, давно уже не живут с Раулем, но Нора-то успела стать членом семьи. Не выгонять же ее.
– Так не бывает.
– Бывает, Лара, это же Москва.
– Это мерзость.
Он усмехнулся.
Шамарин говорил тихо и ласково. Он склонял девушку к неизбежному очень мягко, никакого насилия. Она ему нравилась. Сначала в нем говорил азарт успешного соблазнителя, который ни одной юбки не пропускает мимо своей должности, и его очень злил ее прыжок из окна. Теперь желание навести порядок в половых делах, наказать ослушницу отступило на второй план. Девушка ему нравилась.
Было видно, что она не просто выпила и расслабилась. Ей чисто по-человечески стало как-то легче.
Она уже в сомнении – что делать дальше?
Нет, правда, сил, тихо начала она оправдываться перед собой.
Или все-таки опять обдурить урода, вырваться в чем мать родила на улицу, в темную, страшную ночь? Или хотя бы на площадку, орать, вопить?
А может, просто закрыть морду подушкой и пусть шурует?
Кстати, а чемоданы?!
Она посмотрела на хозяина квартиры, он опять ей улыбнулся, как бы мысленно перебирая свои бородавки у себя на бровях и на губах. Он был совершенно недвусмыслен. Весь его облик говорил – пора. Сама же знаешь – пора! В нем не было даже самодовольства, что отталкивало бы больше физической отвратности.
– А мои чемоданы?
– Что?
И тут раздался звонок в дверь. Лариса прыснула, ей показалось, что это многострадальные шмотки пришли ее спасать.
Вот тут лицо Шамарина сделалось ужасно. Гнев, а потом сразу же, через унизительно краткий промежуток, ужас. Он вышел в прихожую. Послышался второй звонок, и тон его получился значительно более тревожный, чем у первого. Хозяин одним глазом косился в сторону двери, другим – в сторону залетной птахи, которую, кажется, придется выпустить. Что за несчастье!
Третьего звонка не было, сразу пошли кулаки в дверь и женский возмущенный крик: «Откройте!»
Шамарин глянул в глазок, он, видимо, не принимал серьезных решений без визуального осмотра. Лариса подошла к двери и сказала через спину хозяина:
– Бабушка, не надо, сейчас я открою!
Потом, когда уже сидели на кухне у Лиона Ивановича и опять пили сладкое вино, вермут «Чо-Чо-Сан», расслабленная Лариса (принявшая душ, переодевшаяся) задала несколько вопросов хозяину, все увиливавшему от нее взглядом:
– Скажите, дядя Ли, а не жалко вам было меня отдать этому?
Он отреагировал мгновенно, даже быстрее:
– Случайность. Хочешь, Ларочка, верь, хочешь – не верь. Просто сосед. Я не знал, что он уже давно над тобою нависает. Мы, понимаешь ли, из одного кооператива. Всего лишь.
– Понимаю.
– Да ничего ты не понимаешь. И если бы он мне проговорился хоть словечком, я бы… – сухонькая фигурка даже чуть подпрыгнула на шахматном кафельном полу, – никогда бы не оставил ему ключ. Дождался бы, не знаю уж, что бы я придумал в отношении Виктории Владимировны. – И он церемонно поцеловал бабушке ручку.