Ларочка

– Куда гони! Светофор!

– Какой еще тут может быть светофор?!

Она и в самом деле уже полностью мыслила поверх всех светофоров. Мысль неслась к пока неизвестным штабам, главное было успеть, промедленье подобно позору. Секунда растерянности в решающий момент, и остаток жизни – догнивание в арьергарде.

Но водитель был прав – светофор!

Остановился не только он, но и автобус, из которого сверху вниз пялилось прямо на них неприятное бородатое лицо – Иван Грозный с тяжкого похмелья. Остановилась и колонна бронетранспортеров.

Внутри у Ларисы вдруг стало как-то гаснуть: колонна военной техники пропускает хлебовоз и рафик?!

Нет, обозналась, не ветер истории. Придется еще разбираться, что это за такое.

Хорошо, что хоть причесалась!

13

Михаил Михайлович сумел никак не проявить себя в период трехдневного правления ГКЧП, поэтому у власти удержался. В чем-то его поведение напоминало поведение Горбачева в Форосе, но поблизости не оказалось своего Ельцина, чтобы его наказать за политическую невнятность. Все либеральные активисты ЦБПЗ были фигурами мелковатыми, буфетными ораторами вроде Саши Белова, а руководитель «Музыки», единственный, кто обладал тем, что впоследствии станут называть харизмой, слег как раз с сильнейшим диабетическим приступом.

Позиции Ларисы в «Истории» пошатнулись, образовалась группа демактивистов, почувствовавших, что пришло их время, и не скрывавших, что они этому рады. Тойво, Галка, причем со всем составом машбюро и отдела писем, и, главное, вдруг – Ребров! Его можно было понять, ему захотелось своего шанса, вокруг кипела жизнь, возникали какие-то банки и банды, на волне антикоммунистической демагогии можно было сделать рывок вперед. При этом он утверждал, что ни в коем случае не предавал «дело Поляновского», но, правда, встречаться очно с Венедиктом Дмитриевичем не стремился. Глаза были все время встревожены, Ребров жил как на бегах. На кого ставить?! Он с блеском вышел из КПСС, не с таким, конечно, как Марк Захаров, спаливший паспорт в телевизоре, но все же эффектно. Таких людей было много, сумевших срок своего пребывания в партии засчитать себе как политзаключение. Особенным красавцем показал себя муж Галки, он сумел свою аспирантуру в ВПШ конвертировать в приятельские отношения с самим Бурбулисом. Если, конечно, машинистка не преувеличивала. Галка стала себе позволять покровительственные жесты в адрес заведующей отделом ВОВ.

Тамила Максимовна перестала заходить к ней со сводкой неофициальных событий на территории «Истории», хотя общий дружелюбный тон сохранила.

Ребров вызывал Ларису к себе «посоветоваться», и идея у него была все время одна: как бы побудить «старика», то есть Михаила Михайловича, к какому-нибудь более решительному проявлению положительных чувств в адрес новой власти.

Да, ГКЧП он вроде бы не поддержал, но осудил все же чуть поздновато, когда это был просто голос в общем хоре. Сейчас бы надо не скрывать своих передовых настроений.

– Ты же можешь на него повлиять.

– В смысле?

Ребров вскочил, прошелся по кабинету. Лариса презрительно следила за ним тяжелым взглядом.

– Ну, хотя бы из партии он мог бы… ты понимаешь?

– Нет.

Ребров рухнул в кресло, свернулся в нем личинкой, но тут же выпорхнул серой бабочкой:

– Ты пойми…

– И ты пойми, он боевой офицер, ветеран войны, он вступал в эту партию на фронте. – Лариса не знала этого наверняка, но считала, что имеет право на такое полемическое преувеличение.

– Да это все, конечно… – кривлялся зам. – Но только его осознанный, такой демократический жест…

Лариса мрачно покачала головой и вышла вон, не скрывая возникающей неприязни к собеседнику.

– Что-то надо делать с этой сукой! – жаловался Ребров в тот же вечер одному из понимающих комсомольских менеджеров средней руки. Он наладил свои тропы в дом на Маросейке.

Тот отмахивался и вздыхал:

– Лучше не связывайся, само отомрет. Как и твой Михалыч. Это уже близкие дела. Лучше наливай.

Ребров и сам чувствовал, что за Ларисой что-то клубится. Да, все эти специалисты по Михаилу Тверскому и любители Лавра Корнилова пока тихо попрятались в поры старой жизни ввиду новейших политических мод, но погасли ли они окончательно? Он искренне, со всем вятским коварством ненавидел эту старомосковскую снобь и даже хотел бы отомстить за то, что вынужден был перед нею в свое время пресмыкаться, но трусил. Его звали на хорошее место в новый ловкий банк, а он боялся расстаться со своим здешним мелким, но прочным местом.

Сердце разрывалось меж двух карьер.

14

У Ларисы было такое впечатление, что крутнули гигантский калейдоскоп – и теперь она с удивлением рассматривает новый глобальный рисунок жизни. Прежде у нее было ощущение, что она один из самых все понимающих и решительно действующих людей, и ей было неприятно осознавать, до какой степени почти все остальные оказались больше готовы к «переменам», чем она.

Впрочем, не все.

С некоторым даже интересом она обнаружила, что у ее ног по-прежнему толчется стайка щенят мужского пола. Они не разбежались, когда распались бразды ее прежнего правления. Им легче пережидать смуту поблизости, в надежде, что она придумает, что и как делать дальше.

Ну, с Бабичем у них был медленно мерцающий брак, даже произошло какое-то сближение с семейством. Отец «супруга», молодой еще, крепкий, нахрапистый мужик, директор мясокомбината, очень к ней благоволил и даже вроде как шутливо ухаживал. Все понимал: «поматросишь ты моего парнишку и бросишь». Лариса и не скрывала, никакого по-настоящему прочного союза она себе здесь не планирует. «Тогда отрежь и отринь». Лариса честно пробовала, несколько раз заводила разговор о том, чтобы Бабич-младший поискал себе настоящую жену. Все это делалось спокойно, без всякого надрыва. Так герцогиня побуждает жениться своего надоевшего любовника-конюха на камеристке.

Прокопенко и Волчок держались на некотором расстоянии, но не потому, что отказались от старшей подруги, а просто не знали, как себя вести. И стоило прозвучать первому ее конкретному окрику, тут же встали в позу прежнего подчинения.

Прежде Лариса их гнобила и шпыняла, обвиняя в самодовольстве и предательстве, теперь отложила кнут. «Настоящее достоинство – это достоинство, сохраненное в поражении» – такая у нее теперь была формула.

Молодые люди, как и подавляющее большинство жителей страны, были жителями политического болота. Им противно было, задрав штаны, бежать за Собчаками, но и свинцовые мерзости старых партийных порядков были отвратны. «Открытая часть закрытого партсобрания», «Да здравствует братство республик сестер!» Такое, конечно, хотелось забыть. Но и новое не восхищало. Они просто кивали напористому телевизору, да, да, победа, но не обнаруживали внутри источника истинного ликования.

Противно и тяжело быть никем.

А тут вдруг оказалось, что они не просто так, не мусор в щелях истории, а носители подлинного, обиженного благородства. Они что-то вроде партии, временно отошедшей с передовых позиций. Бинты на ранах после совместного поражения связывают крепче, чем флаги общей победы.

Таким образом, влияние Ларисы в «Истории» стало, с одной стороны, слабее, но с другой – как бы и сильнее. Если раньше сбежать из-под ее колпака было делом почти желанным, то теперь представлялось практически немыслимым. Все равно что бросить раненого друга.