Ларочка

Разумеется, и Милован, получивший страшный печатный нагоняй за несвоевременную статью про своего кормильца Булгарина, кажется в «Московских новостях», тянулся туда же. Причем как и все очень образованные люди, считал, что именно он является и мозгом кружка, даже не представляя, до какой степени это не так.

Бережной и Энгельс также стали залетать на огонек все чаще. Причем с ними присоединилась еще одна мощная линия. В «Историю» стали заглядывать священники. В прежние времена привлечь к работе ЦБПЗ священнослужителя, тем более официальным порядком, было невозможно. Бережной с Энгельсом хотели, но терпели. Теперь же – свобода!

Физики и химики потащили экстрасенсов, инопланетян, гадалок, свидетелей падения Тунгусского метеорита.

Армейцы – бывших офицеров Иностранного легиона.

Историки – священников.

Теперь каждое застолье было как бы освящено, и рядом с Че Геварой (подарок позабытой лесбиянки) появилась икона.

15

Единственным мужчиной, с которым у Ларисы отношения не складывались, ну ни в какой степени, был ее сын. Конечно, виновата она была сама, и даже готова была признать, что виновата. Мать не рядом с ребенком, на что она может претендовать? Вечная червоточина в сердце – я скверная мать!

Неприятные приступы трезвости – а как можно устроить по-другому?

Ребенок в коммуналке под опекой Каблуковых?!

Потом Ларисе неожиданно дали однокомнатную квартиру, и неплохую, в новом доме, строившемся для сотрудников ЦБПЗ последние лет двенадцать и вдруг победоносно достроенном прямо среди развалин СССР.

Но улучшение жилищных условий только усложнило жизненную ситуацию. Ларисе теперь намного труднее было представить сына в одном с собою жилище.

Кто и как будет за ним смотреть при ее графике и режиме жизни?!

Этим вопросом она обычно заканчивала свои сетования о том, что разлучена с ребенком.

С ней никто не спорил, даже из числа тех, кто искренне не видел ничего особенного в ее жизненной комбинации. Если кто-то пытался заикнуться в том смысле: а что тут такого? – Лариса смотрела на этого человека как на идиота, и так безапелляционно, что он сам себе начинал таким казаться. И в самом деле, как это мать тридцати трех лет может жить в одной квартире с сыном-пятиклассником?

Ларисе сочувствовали, входили в ее положение, у нее было даже что-то вроде негласного звания матери-героини, в том смысле что вынужденной жить без своего дитяти!

Сына Лариса не любила, и до такой степени, что даже иногда признавалась себе в этом. Он был виноват перед нею, и не делал ничего, чтобы исправиться. Ну, зачем он до такой степени подробно и полностью повторяет черты и повадки своего папаши?! Кстати, пропавшего напрочь со всех горизонтов. Он вспоминался Ларисе уже каким-то сгинувшим, как бы из-под земли, и это ее устраивало.

Мальчик между тем, не видя матери, рос в полноценной семье, при моложавых, крепеньких бабушке и дедушке. Они возились с ним именно по-родительски, а не по-стариковски. Заботились, но не тряслись.

Тихий, укромный ребенок, хорошист, на периферии учительского внимания. Не отличник, чтобы нахваливать и выдвигать, но и не двоечник-хулиган, чтобы о нем беспокоиться.

Капитан запаса Конев охотно ходил на родительские собрания, хотя и совершенно зря. Имя ученика Конева почти никогда на них не звучало. Поэтому, когда дочь справлялась в своем дежурном московском звонке «Как он?», капитан честно отвечал: «В штатном режиме».

Деда радовал. В комнате, доставшейся ему по наследству от матери, устроил свой мальчиковый мир. Центром его сделался лобзик. Мальчик был фанатом выпиливания. Его одно время пытались приторочить к баяну в Доме офицеров, но после того, как он сыграл «Дунай, Дунай, а ну узнай» Лиону Ивановичу во время одного своего приезда в Москву, по совету опытного деятеля сцены от баяна отстали. «Пусть пилит», – сказал Лион Ларисе, и она кивнула, решив, видимо, что Егор с баяна перейдет на скрипку.

Мальчик выпиливал и клеил, и все сплошь модели советской военной техники. То есть действительно радовал деда. Капитан видел во внуке счастливое совмещение двух основным семейных традиций: художественной и военной. Пусть даже в такой фанерной форме.

Друзья у него были.

Хорошие ребята, кто-то из класса, кто-то из кружка в Доме офицеров. Он дружил с ними, но как-то не полностью, на три четверти. У него был огромный недостаток – его нельзя было ни в каком виде использовать в футбольной команде. Даже в качестве вратаря. Он «стоял» так, что лучше было играть при пустых воротах.

Использовался только в качестве болельщика.

Кстати, много болел.

Порода – выносил про себя вердикт капитан, сидя в очередной раз с температурящим в мокрой кровати внуком.

Однажды капитан Конев, зайдя в комнату мальчика, обнаружил, что у него из-под кровати торчит угол какой-то коробки. Вытащил. Оказалось, что это не просто коробка.

Кремлевская стена! Из фанеры.

И уже выпиленные заготовки для башен. И даже покрашенная золотой краской луковка для соборной колокольни.

Не дожидаясь, пока внук явится из школы, капитан позвонил дочери, почти с надрывом объяснил, в чем дело. Мальчик грезит столицей, тем местом, где обретается мать. Вслух не жалуется, а тихо терзает фанеру и прячет тоску под кровать.

Да, я отвратительная мать, признала Лариса. Но неужели непонятно, почему все так происходит?! Может, это жизнь нынешняя настолько отвратительна, что матери вынуждены так относиться к своим детям.

Капитан, в общем и целом, разделял взгляд столичной дочери на ситуацию в стране (на дворе был конец сентября 93-го года, уже назревала беззаконная расправа над парламентом), и он очень ценил, что его Ларочка где-то там, близко к горнилу, знает, чем смазываются рычаги, ворочающие историческим курсом родины. Он извинился, положил трубку и закурил.

Мы все должны ей помогать!

16

Михаил Михайлович опять усидел. И это удалось ему даже проще, чем во времена ГКЧП. С одной стороны, сказался специфический опыт: умение не брякнуть ничего лишнего, не выскочить в первые ряды с ненужным знаменем; с другой – бесповоротно изменилась структура реальности. На поверхности кипела битва прогрессистов и консерваторов, патриотов и западников, но реальные дела делались под поверхностью – ползучий, непрерывный, повсеместный передел государственных имуществ.

Ельцинские танки лупили по вертикально дымящемуся парламенту, операторы CNN снимали это прямой наводкой с соседних крыш, а в кабинете на десятом этаже ЦБПЗ бродили идеи акционирования научно-общественного гиганта.

Лариса сидела в предбаннике шефа, держа в папке на коленях проект устава общественно-политической организации «Братья и сестры». Все то время, пока шла дебильная осада Белого дома, она разрабатывала устав, сплачивала актив. Шансы на успех не взвешивала. Все или ничего. И она не боялась этого «ничего». Она побывала в осажденном здании парламента. Навестила знакомых, прочно засевших там, готовых на все. Она гордилась этими людьми, вдруг из мягкотелых, интеллигентных русских пьяниц и болтунов превратившихся в людей, готовых рискнуть жизнью во имя идеи. Она глотнула тамошней неповторимой атмосферы. Какой-то из порывов ветра истории несомненно залетел туда, это тревожило ее и возбуждало. По-хорошему, надо было бы примкнуть, остаться с единомышленниками, но она сразу поняла, что не в состоянии вынести гигиенический режим этой политической крепости. Страшно не то, что страшно, а то, что холодно и плохи туалеты.