Ларочка

Подруга рванула за ней с недоуменным лицом. В лифте они оказались вдвоем, дав закрыться механическим дверям перед физиономиями подбегающих Прокопенки и Бабича.

Лариса внимательно смотрела на Агапееву, та изо всех сил делала вид, что все в порядке. Ее очень раздражало то, что она не замечала в подруге никаких следов переживаемого позора. Попасть в такую гадскую кашу там, на трибуне, и при этом смотреть с таким повелительным превосходством. Вот, блин, натура! Другая бы прятала глаза и унизительно оправдывалась за беспредельное свое вранье. А эта… Этого терпеть было нельзя, надо было гордую девушку как-то срезать. У госпожи Агапеевой имелась в загашнике одна очень острая бритва, но сейчас было как-то не с руки ее выхватывать, надо сначала подвести разговор к нужному месту. И она решила начать с мелкой пакости:

– Так я не поняла, как мне быть с Егором, он не идет служить или теперь уже идет?

Лариса не ответила на этот вопрос и даже не расценила его как враждебный. Она была собрана и нацелена по другому поводу. Она была убеждена, что Белугин уже на месте. Не стал ждать ночного домашнего объяснения. От Останкино ходьбы до ЦБПЗ всего двадцать минут. Сидит небось напивается в предвкушении разбора телевизионных полетов. В голове у Ларисы была уже совершенно готова схема словесного его уничтожения. Начать надо будет с того, сколько она должна товарищу генерал-прорабу за косметический ремонт в их однокомнатном гнездышке? Ведь не на содержании же она у него была!

Пересекла предбанник решительным шагом и резко открыла дверь. В кабинете был один младший Бабич, он сидел в кресле хозяйки, со стаканом в одной руке и толстым бутербродом – в другой, и, кажется, вполне наслаждался жизнью. Увидав Ларису, стал бормотать извинения переполненным ртом. Гапа из-за спины подруги указала ему на дверь – ей он тоже мешал. Лариса подошла к окну, к тому месту, на которое давеча дышал своим предательством Белугин, готовясь к историческому броску в прямой эфир.

– Так я не поняла, мне насчет Егора… – начала было Гапа, но сразу почувствовала, что это не тот разговор, и запнулась.

– Ну, что ты мне хочешь о нем рассказать?

– А?

– Я же вижу, ты все знаешь.

Гапа села, налила себе выпить.

– Что я хочу рассказать? – Выпила. – Что люди не меняются. Лет двенадцать назад, Ларочка, я была в таком же положении, как ты теперь. Нет, хуже. Я была с брюхом, и Белугин от меня сбежал к своей мегерке. Теперь у меня растет дочь, как две капли воды…

– Так вот почему ты все время терлась рядышком.

– Да, он по-прежнему для меня… хотя я понимаю, что он полное чмо. Но у нас империя зла, полюбишь и козла. Так тогда говорили. Хотелось хоть как-нибудь участвовать в его жизни.

Лариса села в свое кресло:

– Ты не все мне рассказала.

Гапа снова налила себе и выпила залпом, закусила особо кислой долькой лимона.

– Да что тут еще рассказывать. Был момент, когда я испугалась, что ты его все-таки переделала, я имею в виду тот случай с Чапаевым. Ради меня он таким творчеством не занимался.

Лариса продолжала смотреть на нее проникающим взглядом.

– Все?

Гапа опять потянулась к бутылке. Подняла и вдруг со стуком поставила ее на стол:

– Он сюда не придет. Сегодня уедет. С семейством, на юг. – Она перевела взгляд на часы, висевшие на стене: – Поезд минут через тридцать. Курский вокзал. Симферополь. Я видела конверт с билетами в предбаннике в министерстве, когда курьер принес.

Лариса резко встала, рванулась к шкафу, выдернула из него пальто и сумку. Проверила, паспорт был на месте. Быстро сбросила туфли, двумя снайперски точными движениями вставила ноги в свои полусапожки:

– Давай деньги!

Гапа с облегчением выпотрошила кошелек на стол перед нею.

– Проследи, чтобы тут убрали, и закрой дверь.

– Ларочка, извини, ну, сука я, сука, сама знаю!

Когда Лариса выбежала, госпожа Агапеева села и тихо, тоскливо заплакала.

Когда местные мужики ввалились в кабинет и полезли за объяснениями, что да почему и правда ли, что… Гапа, промакивая безнадежно поплывшие глаза, прошипела:

– Пошли вы все вон, козлы!

37

Улица Огинского была отделена от реки влажной асфальтовой набережной. Лариса шла медленно, поглядывая по сторонам. Слева – одноэтажные деревянные домики за серым штакетником, мокрые крыши, остовы парников, как скелеты динозавров, маленькие окна, до половины затянутые блеклыми занавесками. Перевернутые лодки почти в каждом дворе. Справа – Щара, покрытая рваными клоками тумана, с наклонно торчащими в сторону воды ветлами. Над всем этим провинциальное, белорусское, но без единого аиста небо. Одно лишь создавало эмоциональную интригу – полнейшее отсутствие людей, а ведь три часа дня. Хоть бы собака пробежала. Тонко, сладко и все время щемит сердце. Огинский, где твой полонез?!

Стоило ей только остановиться, как из туманной толщи, почти прилипшей к воде, с беззвучной и крылатой лихостью вылетела байдарка-двойка и пронеслась мимо, мощно и цепко хватая четырьмя лопастями лаково поблескивающую воду.

Надуманное очарование рухнуло. Город Слоним не гиб в дальних закоулках ее столичной памяти, он деловито позиционировал себя как центр гребного спорта.

До бабушкиной калитки было два шага. У нее во дворе не было перевернутой лодки и парникового скелета. Что и понятно, Виктория Владимировна уже более года как не вставала с постели. Нанятая на Ларисины деньги женщина ходила за ней, и, кажется, как следует, отметила про себя внучка, пройдя через чистые сенцы, оглядев пребывающую в полной аккуратности кухню.

Виктория Владимировна лежала в комнате с закрытыми шторами, на широкой кровати с никелированными спинками. Рядом с кроватью небольшой круглый стол с толпой пузырьков и медицинских коробок. Старуха лежала величественно, на двух огромных, свежих подушках, хорошо причесанная, и в комнате не было того жирно-карамельного духа, что поселяется в жилищах даже здоровых стариков.

Увидев внучку, Виктория Владимировна улыбнулась сухими губами, при этом выражение глубоко запавших черных глаз было неразличимо, отчего общее впечатление было приветливо-зловещим.

Лариса расцеловала бабулю, села у кровати. Последовали обычные вопросы: как себя чувствуешь? на что жалуешься?

– У меня ничего не болит, – сказала Виктория Владимировна. – Ты бы поела, Стася драники сделала.

Лариса подчинилась, пошла на кухню, взяла из зеленого эмалированного ведра соленый огурец и вернулась к кровати.

– Ты надолго?

– Это не важно. В том смысле, что уже не важно.

– Не понимаю.

– А что тут понимать. Тебе ведь тут скучно. Одной.

Виктория Владимировна ответила не сразу:

– Мне не бывает скучно, мне бывает тоскливо.

– Вот видишь.

– Ко мне никто не приходит.

Разговор был прерван появлением Стаси. Она жила через два дома, домохозяйничала при муже-шофере. Крупная, говорливая, добродушная, чистоплотная тетка. Она заставила гостью поесть как следует, с разогретым супом, драниками на сале, растворимым кофе. Ларисе очень хотелось послать ее как-нибудь вежливым образом, но было понятно, что это невозможно. Пока внучка ела, Стася длинно и подробно отчитывалась о бабушкиных денежных делах. Плата за свет, за то за се, денежки с почты, пенсия. Оказалось, что беглый офицер Стебельков, узнав о состоянии своей бывшей, разразился небольшим пенсионом.