Лавина

И вот я, мужчина пятидесяти одного года, стоял перед грудой картонок в квартире, в которой чувствовал себя хорошо только потому, что в ней жила самая очаровательная женщина, какую я только встречал в своей жизни, и размышлял о том, как я сюда попал.

Я опрометчиво упрекнул свою жену в незаконном рождении, упрекнул в том, что причина перевернувших нашу жизнь событий заключена в ней, и не мог признаться, что все это время думал только о Матильде. Сделалась ли жизнь с Кристой для меня слишком душной? Во всяком случае, она была из тех женщин, которые не признают жизни без порядка.

И вдруг я засмеялся, хотя все во мне противилось этому. Я смеялся, сам не зная почему, катался по полу и смеялся, а когда наконец взглянул вверх, то увидел перед собой огромные глаза Матильды.

— Что с тобой, Вольфик? — спросила она.

Я сел на пол и ответил:

— Да нет, ничего. Мне просто хорошо, никогда не было так хорошо.

Это не был сон, Матильда на самом деле стояла рядом.

— Ну, давай разберемся, — сказала она. — Вставай и веди себя, как подобает мужчине твоего возраста.

За несколько минут она навела порядок, разложила мое имущество по шкафам и ящикам. Я был в восхищении, но не отваживался сказать об этом, только заметил:

— Хотя это твоя квартира, Матильда, но это не значит, что ты можешь так просто приходить и уходить, пока я здесь. Я буду платить тебе за аренду, чтобы между нами была полная ясность.

— Не важничай. Кто-то должен о тебе заботиться, а я делаю это из чистого эгоизма. Заводу не нужны люди, которые оплакивают рухнувшую семейную жизнь… На кухне стоит стиральная машина, посудомойка и гладильный автомат. Если твоя жена не совсем тебя испортила, то ты один со всем справишься.

— А где машина, которая разложит за меня вещи и расставит посуду?

— Значит, совсем испорчен. Я всегда говорила: цель домашних хозяек сделать своих мужей от них зависимыми. Тогда их господство безгранично.

Она поставила пластинку и была настолько тактична, что надела наушники, легла животом на ковер и дирижировала обеими руками, опершись на локти. Я ничего не слышал, поэтому ее движения казались смешными.

«Если она не уйдет сама, — подумал я, — я выставлю ее за дверь».

Потом я лег рядом с ней. Она повернулась на бок, неподражаемо улыбнулась, сняла наушники и положила их между нами. Теперь я услышал Моцарта.

Когда музыка смолкла, Матильда погладила меня по лицу и сказала:

— Знаешь, Вольфик, я, наверное, опоздала родиться лет на двести. Чудесное было время, когда сочиняли такую музыку.

— Но люди тогда голодали, — возразил я.

— Родилась слишком поздно, но раз уж это так, то я хотела бы умереть в тридцать шесть лет, — сказала Матильда. — А сегодня я пришла только затем, чтобы передать тебе, что вечером члены правления собираются в доме моего отца.

Она поднялась и весело посмотрела на меня сверху вниз.

— Встань, лежа ты смешон… Сегодня вечером горячего не будет, только холодные закуски. Служебная машина заедет за вами и всех соберет. Отец так распорядился, чтобы можно было выпить.

— Почему же ты просто не позвонила?

— Ты не слишком галантен. Думала, ты обрадуешься, если я явлюсь собственной персоной… Шоферу я сказала, чтобы он заехал сюда сегодня вечером. В конце концов, моя квартира уже не засекречена.

— Это было неумно. Шофер станет рассказывать, что позвонил фройляйн Шнайдер, а вышел Вольф. Через пару дней об этом будет знать весь персонал.

— Ну и пусть, — отмахнулась Матильда.

— Я не собираюсь вечно оставаться в твоей квартире. Она для меня слишком фешенебельна, действует расслабляюще, а ты не долго продержишься у отца. А что ты вообще собираешься впредь делать?

— Нашел о чем волноваться! Может, я открою магазин грампластинок или соблазню одного из близнецов, а может, совершу чудовищную глупость.

Мы пили вино и черпали ложками вкуснейший густой овощной суп, который по заказу Матильды доставили из ближайшего итальянского ресторана. Шнайдер, бойко жестикулируя, изображал веселость; его болтливость наводила на мысль, что перед заводом открылось безмятежное будущее. Мы говорили о футболе, немного о политике и много о смысле и бессмысленности забастовок, о холодном лете и об ожидаемом плохом сборе винограда — неисчерпаемая тема, поскольку все мы, за исключением Хётгера, были любителями вина. О заводе и о недавних событиях почти не упоминали. Собственно говоря, мы вели себя как случайно собравшиеся в баре гостиницы люди, боящиеся скуки. Не хватало только неизбежных в таких случаях мужских анекдотов.

Матильда олицетворяла домашнюю хозяйку, внимательную и сдержанную. Она участвовала в разговорах, если только к ней обращались. Адам, сидевший рядом со мной, рисовал в блокноте круги и линии. Иногда он извинялся, говорил, что просто не может жить без работы, что обуревающая его жажда деятельности частенько приводит в ярость его жену. Когда-то на одном заседании он сказал: «Дайте мне хороший мотор, и я пошлю землю на солнце».

Наискосок от меня сидел Хётгер. По его лицу было видно, что он задавался вопросом: что означает это семейное празднество? Он просто отбывал повинность, наш председатель производственного совета, симпатичный, несколько неуклюжий мужчина, который давно постиг все науки и добился своей цели, он был порождением своего профсоюза, который в этой стране всегда заботится о мире и покое.

Разговор все еще продолжался, когда Шнайдер неожиданно посерьезнел.

— Мне жаль Гебхардта, — сказал он, — но отступать не могу, это уже не в моей власти. Он был заслуженный человек, но помочь я ему не могу. Так вот, чтобы вернуться к происшествию на заводском дворе — людей надо защищать! Они еще не так зрелы, как нам бы хотелось, еще живут с сознанием, что работают для одного или нескольких боссов. То, что внушалось на протяжении многих поколений, не искоренишь за одну ночь, мы только начинаем свое дело. Модель открывает для этого возможность. Бог-отец был умным человеком.

Уверенность Шнайдера напугала меня.

Потом он прошелся по гостиной, держа в левой руке бутылку шнапса, в правой — рюмку, но себе ничего не налил.

— Наше предприятие назовут лавиной, — сказал он, — а лавины имеют особенность скатываться вниз. И с нами может однажды такое произойти. Будем трезво смотреть на вещи, господа, мы еще не преодолели вершину. Пустячный повод, вроде этой злобной газетной статьи, может опять все пошатнуть. Нам постоянно грозит опасность, потому что наше предприятие необычно по своей структуре и многим мешает. Малейшая оплошность, и мы пропали. Тогда все набросятся на нас, визжа от радости. Иногда по ночам я отчетливо слышу хохот. Но мы не доставим им этого удовольствия, не будем совершать ошибки. В ближайшее время надо четко распределить обязанности. Если возложить на людей ответственность, то можно уже не беспокоиться об их надежности. Это тоже одна из прописных истин Хайнриха Бёмера. Вот что я еще вспомнил: Бёмер несколько лет лелеял мысль о том, чтобы построить при заводе приличную столовую, с кухней и поваром. У нас есть старое складское помещение, годное только на слом, там можно устроить столовую. Давайте найдем предприимчивую семейную пару, которая займется осуществлением этого проекта и разработает приемлемое меню, чтобы цены на еду и напитки были по карману даже ученикам.