Лед

Снеговик стоял на месте, но ребятишки исчезли, дохлая кошка тоже. Наступили сумерки. Небо покрылось темными тучами, только над вершинами гор алела полоска закатного неба.

Как и в прошлый раз, вдова Гримм ждала его на пороге деревянного дома, выкрашенного в синий цвет, с сигаретой в руке. На лице — маска абсолютного равнодушия. Она отодвинулась, пропуская его в дом.

— В конце коридора, дверь справа. Я там ничего не трогала.

Сервас пошел по коридору, заставленному мебелью и всяческими безделушками, завешанному картинами и чучелами животных, которые глядели на чужака неподвижными стеклянными глазами. Ставни в комнате оказались закрыты, и она тонула в полумраке. Воздух был застоявшийся и спертый. Сервас открыл окно. Тесный девятиметровый кабинет выходил окнами в лес за домом. Беспорядок тут царил неописуемый, и Сервасу с трудом удалось пробиться от двери к середине. Он понял, что когда Гримм был дома, то большую часть времени проводил в кабинете. Здесь имелся даже маленький телевизор, поставленный на мебель перед старым потертым диваном, заваленным папками, картонными обложками-скоросшивателями и журналами по охоте и рыболовству. Кроме телевизора здесь имелись портативный стереопроигрыватель и микроволновка.

Несколько секунд Сервас неподвижно стоял в центре комнаты, изучая глазами невероятный хаос коробок, папок и запыленных вещей.

Нора, берлога…

Конура…

Серваса передернуло. Рядом со своей ледяной супругой Гримм жил как собака.

На стенах почтовые открытки, постеры с видами горных озер и речек, календарь. На шкафу еще несколько чучел: белка, совы, кряква и даже дикая кошка. В углу пара высоких ботинок. Повсюду валяются катушки от спиннинга. Почитатель природы? Таксидермист-любитель? Сервас вдруг почувствовал себя в шкуре этого толстяка, проводившего все время в своей комнате, в компании чучел, глядящих из полумрака стеклянными глазами, представил, как он ест что-то, разогретое в микроволновке, перед тем как улечься спать вот на этот диван. Драконица, на которой он женился много лет назад, сослала его в конец коридора.

Сервас принялся методично, один за другим, открывать все ящики. В первом лежали ручки, накладные, списки медикаментов, выписки из счетов и с кредитных карт. В следующем обнаружились пара биноклей, несколько нераспечатанных колод игральных карт и множество карт-пропусков.

Потом его пальцы нащупали что-то в глубине ящика: ключи. Он вытащил их на свет. Ключей была целая связка. Самый большой явно от дверного замка, а два других, поменьше — от висячего или французского. Сервас опустил ключи в карман.

В третьем ящике была целая коллекция рыболовных мушек, лесок и крючков, а вместе с ними лежала фотография.

Сервас поднес ее к окну.

Гримм, Шаперон и еще двое мужчин.

Снимок был довольно старый. Гримм на нем выглядел почти худым, а Шаперон — лет на пятнадцать моложе, чем сейчас. Все четверо сидели вокруг костра на камнях и улыбались в объектив. Слева за ними просматривалась поляна, окруженная хвойным лесом и старыми деревьями с пожелтевшей осенней листвой, справа пологий склон, озеро и горы. Судя по длинным теням, протянувшимся от деревьев к озеру, день клонится к закату. От костра поднимается струйка дыма. Слева видны две палатки.

Атмосфера буколическая.

Ощущение простого счастья и братской дружбы. Люди явно наслаждаются бивачной жизнью в горах, выехав, видимо, в последний раз перед зимой.

Сервас вдруг понял, каким образом Гримму удавалось переносить затворничество рядом с женщиной, которая его презирала и унижала. Ему помогали вот такие моменты единения с природой в компании друзей. Презрение жены он оборачивал в свою пользу. Для него эта комната вовсе не являлась тюремной камерой или собачьей конурой. Это был туннель во внешний мир. Чучела животных, постеры, рыболовные снасти, журналы возвращали его в те минуты полной свободы, которые и составляли движущую силу жизни аптекаря.

Четверо мужчин на фото были одеты в клетчатые рубашки, свитера и брюки покроя 1990-х годов. Один из них поднимал в руке дорожную флягу, в которой явно плескалось нечто покрепче, чем просто вода. Другой глядел в объектив с отсутствующей улыбкой, словно витал где-то далеко и весь этот ритуал его не касался.

Сервас вгляделся в двух остальных участников похода. Один — веселый бородач огромного роста, другой — высокий, очень худой, с густой темной шевелюрой и в больших очках.

Он сравнил озеро на фотографии с тем, что было изображено на постере, но не смог определить, разные ли это места.

Перевернув фото, он прочел надпись: «Озеро Уль, октябрь 1993 года».

Все верно, снимок сделан пятнадцать лет назад. Люди на нем — почти его ровесники. Им около сорока. Интересно, они еще о чем-нибудь мечтают или уже достигли равновесия, каких-то результатов в жизни? Что это за результаты — со знаком «плюс» или «минус»?

На фотографии они улыбаются, глаза блестят в неярком свете осеннего вечера, лица пересекают тени.

Искренни ли эти улыбки? На фото все улыбаются. Сервас сказал себе, что теперь люди постоянно играют, что-то изображают под влиянием глобальной заурядности средств массовой информации. Многие проживают жизнь так, словно находятся на сцене. Видимость, китч стали нормой.

Он внимательно вгляделся в фотографию. Пригодится она или нет? Привычный голос интуиции сказал: «Да».

Он помедлил и сунул фото в карман.

В этот самый момент у него возникло чувство, что он что-то упустил. Оно было острым и требовало немедленно додумать, что именно не замечено. Мозг подсознательно отметил какую-то деталь, которая теперь подавала сигнал тревоги.

Мартен снова вытащил фото и внимательно рассмотрел. Четверо улыбающихся мужчин. Мягкий вечерний свет. Озеро. Осень. Тени, танцующие на воде. К озеру протянулась тень от горы. Нет, сигнал подавало что-то другое. Настойчиво, ясно и неоспоримо. Не отдавая себе отчета, он что-то увидел и вдруг понял.

Руки.

У троих из четверых мужчин на фотографии была видна правая рука. Все трое носили на безымянном пальце золотой перстень.

Конечно, изображение было слишком мелким, но Сервас готов был поклясться, что перстни у всех одинаковые.

На отрезанном пальце Гримма перстня не было.

Сервас вышел из комнаты. В доме звучала музыка. Джаз. По захламленному коридору он пошел на звук и оказался в такой же заставленной старьем гостиной. Вдова сидела в кресле и читала. Подняв глаза, она бросила на Серваса в высшей степени враждебный взгляд.

Он достал из кармана ключи и спросил:

— Вы знаете, от чего они?

Она поколебалась, видимо соображая, чем рискует, если не скажет, потом ответила:

— У нас есть охотничий домик в долине Соспе. В десяти километрах отсюда, к югу от Сен-Мартена, недалеко от границы с Испанией. Мы туда ездили… В основном муж летом по выходным.

— Муж ездил? А вы?

— Там довольно мрачное место, я туда никогда не ездила. А мужу там нравилось отдыхать, побыть одному, поразмышлять, половить рыбу.

Отдохнуть… Интересно, с каких пор аптекарь стал так нуждаться в отдыхе? Он что, так переутомлялся на работе? Нет, скорее просто хандра заедала. Да и что он, в сущности, понимал в аптекарском деле? Ясно было одно: нужно обязательно съездить в шале.

Ответ на свой запрос Эсперандье получил через тридцать восемь минут. В окна барабанил дождь. На Тулузу уже спустилась ночь, и огни за струями воды, стекавшими по оконному стеклу, напоминали размытый рисунок экранного дисплея.