Легионеры
Шрифт:
— Раненному, тяжелораненому помогите, хлопцы не толпитесь, дайте ему воздуха.
Громко стал кричать я, указывая на лежащего без сознания паренька и расталкивая галдящих арабов.
Рисковал? Конечно. Но выхода другого не было, пришлось идти ва-банк.
Обыскали конечно. Оружия не нашли и ладно.
Пока еще не убили. Бережно, с моей помощью и непосредственным участием, стали укладывать раненного на носилки. Уложив, с криком, шумом и воем, побежали куда-то за разрушенные постройки. Там стояло несколько
Я им кричу, что я доктор.
Не понимают.
Опять кричу, я — врач.
Не понимают.
Ну и рожи у них. Звери, а не воины Аллаха.
Подбежали к автомобилям, а там под колесами, со связанными за спиной руками, уже пару наших контуженных и отброшенных взрывом, сидит. Головами трясут, пытаются от контузии избавиться.
Спорить стали воины. Что делать со мной, да с раненными? Я грешным делом подумал, что отведут сейчас рабов божьих подальше в пески и шлепнут там без приговора шариатского суда. Хотя, почему шлепнут? Кто им мешал это сделать там, на месте боя или прямо здесь?
Суета, спешка. Арабы еще не отошли от горячки боя, щелкают затворами, в мою сторону поворачивают автоматы. Начинают грузить раненого и своих убитых. Я на ломаном английском, показывая на раненного говорю, что он может не выдержать дороги и умереть. Намекаю, что без меня, знающего, что почем, ему наступит полный «кердык».
Их главный. Пожилой, с испещренными морщинами лицом, поднял голову от того паренька на носилках, и говорит с долгими паузами:
— Save him if you can [3]
3
(англ.) Спаси его если можешь.
Я, услышав знакомые английские слова, слегка удивился, хотя вида не показал. Переспросил на всякий случай: «Сын?». Он утвердительно кивнул головой. А я еще тогда подумал грешным делом: «Интересно, от какой по счету жены сыночек?». Вслух, учитывая окружающую обстановку, уточнять не решился.
А вот как это сообразуется с каноническими нормами их религии? Принимать помощь от неверного, которого убить — доблесть, а униженно просить его об одолжении? Со слезами на глазах, умоляюще смотреть на него, как бы пытаясь понять, что эта «собака» сможет сделать? Это уже не доблесть, а полный крах идеи.
Видно старый мусульманин прочел в моих глазах и интерес и сомнение. Для того, чтобы у меня не было никаких сомнений он сперва показал на висящий у него на поясе пистолет, а потом показал деньги.
Может и неправильно, но я попытался расшифровать эту головоломку следующим образом:
«Если, что не так, то из этого оружия тебя, грязную собаку, собственной рукой шлепну. А если все будет нормально, то еще и денег дам».
Я достал шприцы сделал несколько уколов. Попутно объяснив грозному старикану, что «сыночка вашего, тяжело раненного подлой легионерской пулей следует срочно прооперировать».
Он достал телефон. Набрал хорошо известный ему номер и туда что-то волнительное сказал. Говорил быстро, я и не разобрал о чем, просто не понял ни одного слова.
Загрузили убитых и раненых. И поехали куда-то в сторону по каменистой, пустынной дороге.
Я смотрел на раненного и думал, довезем не довезем. Попал я в него правильно. Пробито судя по всему легкое и желудок.Парнишка этот, перед боем, видно, вообще ничего не ел, молился. С этим ранением может и обойдется, хотя перитонит (воспаление брюшины) не смотрит, ел ни ел. Но за брюшную полость было более спокойно, нежели чем за ранение в грудь. Легкие от крови, следовало очистить, как можно быстрее. И кровотечение пора остановить. Я кричу, жилы рву на шее: «Быстрее, быстрее…»
Удивились бы они все, если бы узнали, что тот, кто сейчас руки свои потные, от волнения за их парнишку заламывает, кто так сильно переживает и волнуется, а позже будет вынимать пульки из тела их паренька, сам их туда и положил, своей меткой рукой и острым глазом.
Взяли, однако они меня без оружия. Может удастся выкрутиться. Из эпицентра взрыва, хочешь не хочешь, а успел уползти. Ужом, ящерицей, кем хочешь, но вывернулся. Судьба!
Пока я, горестно заламывал, ручки свои слабенькие и в голос над раненым причитал, автомобили прибыли в какой-то глинобитный, не имеющий лица и возраста городок. Все такие поселения, для глаза европейца очень похожи друг на друга.
Заехали во дворик, я кричу дурным голосом, нагнетаю обстановку: «Быстрее, быстрее.» Повстанцы хватают паренька, тянут его в дом. Весь измазанный его кровью, я бегу следом. Они его мешком сваливают на постель в комнатенке довольно спартанского вида. Опять балаболю о своем.
Хватаю за руку близстоящего, испуганного дедка завернутого в простыню. Силой выволакиваю его в большую комнату, похожую на их столовую и делаю пальцами движения наподобие ножниц и кричу, что раненого необходимо сюда положить. Здесь его буду чикать.
Приносят раненого, кладут на стол, я требую как можно больше света. Ох и не нравиться мне то, что его зрачки не реагируют на свет. Делаю хитрый укол, выхожу мыть руки.
Во дворе, пока намыливаю и споласкиваю руки, зыркаю по сторонам и выворачиваю себе глаза из орбит в поисках выхода.
В глубина двора, примечаю незаметную дверь, ведущую куда-то в глубь микрорайона. В то же время наблюдаю, как с машины сгружают, а попросту, сбрасывают трупы и раненных.
Что-то очень знакомое мелькнуло в этом нагромождении тел. Вытирая руки полотенцем подошел ближе к этому скопищу. Араб тянет меня в дом, на часы показывает, намекает, что дорога каждая минута.
Вытирая руки о услужливо поданное полотенце, присмотрелся я к тому, что меня так заинтересовало…
Вот это да! Это же безграмотные наколки моего крестника. Я даже повеселел. Опять Рысак под моей опекой. Только, что мне с ним делать? Взял его за руку, в районе запястья. Откуда-то издали еле-еле слышно пробивается пульс. Зачем они его сюда тащили не понятно. Может кожу с наколками хотели снять, жилище новобрачных украсить? Не знаю.
Показываю на этого разрисованного синими красками и объясняю, что его тоже надо почикать, пусть берут и тянут туда же. Нет, не соглашаются.
Раз не соглашаетесь… Тогда я отказываюсь копаться в их человеке.
Они на меня кричат. Обзывают плохими арабскими словами. Плюются. Перед лицом затворами щелкают. Создают невыносимую нервную обстановку.
Вежливо прошу позвать их старшего, а получается и главного.
Он пришел. Глянул я на него подозрительно… А руки-то у него трясутся. Чувствую, что за сыночка шибко волнуется. Вперемешку с гневным взором в своих глазах, объясняю ситуацию.