Ленинский проспект

Смешно. Никакой связи с Георгием Победоносцем. На притчу не тянет, на просьбу оставить все как есть – тем более. И все-таки это просьба.

Судьбою я болен, судьбой, общей, на всех одной: выпивающей реки, строящей города, – сказал на восемьдесят четвертом году жизни поэт. – В голове города. По жилам течет вода.

Если сотни людей в один прекрасный момент представят удар копья, – что останется от них?

Я вспомнил чрево, полное конфет; представил, как его взорвут. Не таять карамелькам во рту, не радовать собой, не знать общей судьбы, растворяясь в желудке. Будет хлопок, из водяной пушки, под самым окном бабы Зины; и ничего; никакого прощального взмаха – фантики не взметнутся ввысь. Маленький конец света. Без жертв.

Я шел, обгоняя автомобили, и это было противоестественно, как книги, бережно разложенные на газетке, вдоль тротуара; как поэт, на восемьдесят четвертом году жизни распродающий собственную библиотеку; как стихи.

– Добрый день, Артур Анатольевич! Что нового на коммерческом фронте? – Делаю легкий поклон. Сюда бы трость с котелком (чуть приподнять котелок) и перчатки.

– Не жалует нас генерал Маммона, – буркнул старик. – Бросает пехоту на пулеметы, а сам военными парадами командует.

Плевать поэту на красоту ритуала (о парадах), на воображаемые реверансы (о котелке; или наоборот). Я улыбнулся:

– Угощайтесь, – предложил сигарету. Старик отказался:

– Хотя бы одну трехлинейку на взвод выдавали, как в сорок первом.

– Прошу, – проявляю настойчивость в оказании небольшой гуманитарной помощи. – Вы и без трехлинейки как с трехлинейкой.

– Вы мне трехлинейкой не тычьте, – деда заклинило, словно затвор винтовки, – я не в плену!

– Артур Анатольевич, при чем тут трехлинейка? Это я в плену (стереотипов? предрассудков? покрова Майи?) … в плену вашего таланта. – Стою как дурак с протянутой рукой. – Богом прошу!

– Не гневите Бога, рано вам еще. – Старик смягчился; стал ворчлив. – Видели живую трехлинейку, со штыком? держали в руках? А туда же: в плену таланта!.. Не стойте как на паперти. – Сделал одолжение, закурил.

Когда-то его стихи гремели на всю страну…

Нет, это не о нем. Его не гремели.

Говорят, ему многие пытались подражать.

Присев на корточки, притворяюсь библиофилом, заинтересованно рассматриваю книги (встречаются же подобные экземпляры!). Взял первую попавшуюся.

– Вергилий, год издания тысяча девятьсот семьдесят первый. Состояние, сами видите, превосходное. – Артур Анатольевич пускает носом дым.

На кой мне Вергилий?

– А вот Вергилия я, пожалуй, возьму.

– Обратите внимание на шестую книгу «Энеиды», особенно финал. Не зря именно он, Вергилий, Данте кругами водил.

Пробегаю глазами по шестой книге (радую глаз писателя): Севилла… Коцит… Ахерон… Время судьбу вопрошать: вот бог! вот бог!.. ширь Стигийских болот, – никаких карандашных пометок на полях, жаль.

– Сколько я вам должен?

Артур Анатольевич ушел в размышления:

– Учитывая, что вы у меня постоянный покупатель, а постоянство надо ценить, измерять, так сказать, в рублях, делая скидки, как в супермаркете, – книготорговец по-стариковски хихикнул, – с вас пятьдесят рублей.

По-моему, он слишком ценит постоянство. Точно, он себя обсчитал. Ну, да Бог с ним. Легкий поклон творцу:

– Творческих успехов.

Старик не ответил.

Засунув Вергилия под мышку, – теперь таскай целый день за собой, библиофил! – я хмыкнул: неплохое ругательство. Слышь, ты, библиофил! За библиофила ответишь! А ты чего такой библиофил? Я из тебя библиофила сделаю! – Вот оно, чудо русской речи: любое слово можно превратить в ругательство; отбиблиофилить. И наоборот: он родился под созвездьем Библиофила! Все молчали, никто не смел произнести священное – Библиофил!

О каких политических, социально-экономических, Великия, Белыя, Малыя, и прочия системах можно говорить на русском языке, чтобы не обосраться перед потомками? Вселенная языка, существующая как взрыв (террористический – антитеррористический акт), уничтожающая, зарождающая любую систему; морально устаревшая система (что взорвалось? что спрашивает, что взорвалось? и т. д.), – существующая как… толчок, меня занесло на повороте:

– Блин!

– Под ноги смотреть надо!

– Извините!

Пройдет век, и каждое третье слово изменит смысл. Бесконечное переодевание в надежде, когда-нибудь скинув одежды, не изведать стыда, представ перед Ним. – Это мы, Господи! – Интересно, какой в этом взрыве молчания будет смысл? Какой смысл в скольжении по поверхности: выяснении отношений между образом и подобием; в тоске дубликата по оригиналу; вопле дубликата: пошел ты на-а-а-а-а… в конце падения, мгновенное – уй! Какой смысл в отказе от выяснения отношений? Какой на фиг смысл? Если все прахом будем, восстанем из праха, все пойдет прахом, прах твою ах! отряхнем прах с колен? Если будем?

Засунув Вергилия под мышку, засунув язык в задницу (язык мой – враг мой), лишив себя мысли, лишив мысли слов, оборвав дорогу к себе… не получилось. Все имело названье, имело свою мысль. Все имело все. И средоточием глобального совокупления оставался человек. Любой выступ хотел, чтобы на него наткнулись, любая ложбинка хотела, чтобы в нее спустились; любая дырочка хотела, любой стручок… Я наблюдал чудовищные позы. Видел спящих с открытыми глазами, – они были повсюду; они двигались: ели мороженое, перебегали проспект перед автомобилями, сидели в автомобилях. Мне показалось, что я сплю.

– Ущипните меня!

Никто не знает, кем он проснется,

а те, кто знают, не знают вдвойне,

ибо сладок их сон и горек будет хлеб пробуждения.

– Садо-мазо?

Я обернулся: розовые щеки, вьющиеся белые локоны, зубы – подушечки «Орбит» без сахара; улыбка ведущего с телеканала MTV; моложе меня года на два. Мечта для куклы.

– Что? – не понял вопрос.

– Ты просил ущипнуть? – Улыбка в прямом эфире. – Гурман (очень кокетливо)! Нас, продвинутых, так мало! Меня это тоже возбуждает.

– Труси горбиком, вприпрыжку.

– Что?

– Роняя красных дымящихся мышей!

– Извините. – Экран погас.

Словно кошка нагадила. Был в гостях: милые люди, милая сиамская кошка (ну, не люблю я кошек); расставаясь, целуемся в коридоре. Обуваюсь – мокрые носки (ах ты, тю-тю-тю, мерзавка!); идешь домой, и чавкает в башмаках.

Ты видел, – обращаюсь к Вергилию, не вслух, конечно, довольно недоразумений, – почему бы на его месте не оказаться блондинке, лет восемнадцати, почему на месте блондинки оказалась ее мечта? Чужие мечты расстраивают (почесал маковку). Мы смотрим чужие фильмы, мы персонажи чужих лент, и вообще, я болтлив. Может, самому что-нибудь написать? сценарий, как думаешь?