Ленинский проспект

«Арбат Престиж»

Когда-то здесь находился магазин «Обувь». Очередь занимали с ночи, шариковой ручкой записывали номера на руке: 123… 234… 345… раз в полчаса устраивали перекличку: 73, Иванов? – Здесь. 74, Лукашенко? – Туточки. 75, Алиев? – Здэс я, здэс. 76, Нарусова? – Не кричите! 77, Медведев?… где Медведев? Нет Медведева?.. Вычеркиваем! – Я ща-а кого-то вычеркну! – Откликайтесь, когда выкликают! 78…79…80…81… Гурджанадзе… Гусинский… Тимощук-Янукович… Прунскине… Лужков… Саака… Саака… не выговоришь! Съезжались люди со всей необъятной державы, одна шестая часть суши по тем временам. Каждый день в продажу поступала импортная обувь из стран социалистического лагеря и не только. Особой популярностью пользовалась Югославия, за ней шли чехословацкие «Цебо», следом продукция Венгерской народной демократической республики. Польша не котировалась – клеенка. Иногда, как приступы счастья, возникали немецкие «Саламандер» или зимние финские сапоги. Итальянские туфли будоражили сознание советских граждан не меньше «Саламандера». Доходило до смертоубийства, но жертв не было. Достаточно было одного сотрудника милиции, который ни во что не вмешивался, и двух-трех человек в штатском, следивших, скорее, за выражением лиц и вербовавших осведомителей в среде фарцовщиков: хочешь жить на нетрудовые доходы – трудись. Фарцовщики кружили мухами, продавали свои номера в очереди (у них всегда были первые номера), от десяти до пятидесяти рублей за номер (все зависело от страны, – привет из почти капиталистической Югославии! – за которой давились в очереди), или предлагали (из-под полы, – так это тогда называлось) итальянские туфли-лодочки по двойной цене. Люди они были разговорчивые, легко набивали цену и, при случае, с удовольствием критиковали прогнившую систему, ища сочувствующих. Сочувствующие находились.

Здесь я разбил свое сердце.

Она стояла в очереди вместе с мамой, – ангел! Мирей Матье двенадцати лет! На ней были… какая разница, во что был обут ангел, во что его переобуют, когда дойдет очередь? Она светилась! Ее отец занял место в мужской отдел и время от времени приходил к ним проведать, хотя отделы находились по соседству и при желании, вытянув шею, он мог их видеть; я поступал именно так. Наверное, ему было скучно без них, наверное, скучно без ангела, тем более в бесконечной очереди, тем более если ты – Отец.

Я тоже сначала томился в ожидании конца; на носу Первое сентября, а мне как всегда не в чем идти в школу, лапа выросла. Согласен был ходить в стоптанных туфлях, поджимая пальцы, лишь бы поскорее убраться отсюда; да кто позволит? Мать пару раз одергивала меня: не ковыряйся в носу! Я продолжал ковыряться, угрюмо выражая протест… но тут появились они, с огромной дорожной сумкой, должно быть, только с поезда, возбужденные.

– Мам, – через минуту у меня возникла идея, – тебе ведь нужны туфли, посмотри, в чем на работу ходишь. Позорище (слово из ее лексикона, и исключительно в мой адрес)! Давай сегодня тебе купим? Я в сентябре и так отбегаю, а там – ботинки. К весне нога все равно вырастет.

Заблестели глаза, мать еле сдержалась:

– Вырастешь – купишь.

– Ну, мам!..

Оставалось вытягивать шею, наблюдая за ними из мужского отдела.

Возбуждение не бесконечно – такие пустяки я хорошо понимал в двенадцать лет, мне кажется, я понимал почти все, – чем сильней возбужденье, тем быстрее сойдет на нет.

Через час ожидание взяло свое, – ее мать потускнела, отец все реже навещал их, словно спился в одиночестве, сжился с тоской. И только ангел сиял как прежде, крылатый был счастлив, – девочка находилась в столице СССР! Мы оба были счастливы, оба крылаты. Три часа я смотрел на нее из другой очереди, – ангел делал вид, что не знает об этом, – прятал глаза, когда наши взгляды ненароком сталкивались, ругал себя, обещал в следующий раз не отвести взгляда… и снова убирал. И когда примерял туфли (смотрел не на туфли, – плевать мне на туфли!), и когда с коробкой в руках… на выходе я засмотрелся (прощай, ангел, прощай!), споткнулся (такое со мною бывает), ударился лбом о дверь.

– Бестолочь, как ты теперь в школу пойдешь?

Плевать на шишку!

Я даже не знаю, из какого она владивостока. Я никогда не узнаю, откуда пришла эта боль. Но иногда, когда… бывают закаты в полнеба, и ты в полнеба, и нет в этом никакого образа, никакой гигантомании, ни грана… не знаю чего… ничего!.. и нет тебя… когда радостно и тревожно, – кажется, что сейчас распахнется дверь (я просто не вижу двери, но она всегда рядом) и что-то прекрасное войдет в тебя, пречерного мгновенье назад, – я всегда нахожусь в магазине «Обувь», мне двенадцать, и через неделю Первое сентября.

Двери бесшумно открываются, я ступаю по мраморной плитке, невесом, весь облит искусственным белым светом, неестественным (этот свет сегодня называют дневным), – набальзамирован дневным светом; телом вечен. Навстречу возникают неестественные улыбки женщин, вечные: Вам помочь? подсказать? следуйте за мной – посмотрите сюда – сейчас актуально в Париже – новая коллекция. Вам для любимой? для жены? какого цвета у нее глаза? волосы? вы сами что предпочитаете? классика? унисекс?.. ах, вы не специалист! Обратите внимание на форму флакона, – какая экспрессия!.. пожалуйста, пробник, – чувствуете букет?

Никакой суеты, внимательные, готовые воспринимать прекрасное лица посетителей; готовые дарить прекрасное лица сотрудников. Музей искусств. Гид проводит по галерее (младший менеджер по продажам; проценты с реализации; летом Анталия), – приобщает к высокому, демонстрирует достижения человеческого гения, вытягивает шею: понюхайте, я сама такими пользуюсь, – вводит в прекрасный мир.

Как в Лондоне, как в Токио, как в Нью-Йорке.

Здесь надо было пережидать ливень!

Двери бесшумно открываются передо мной и закрываются без скрипа – не ударишься – автоматика. Я снова на улице. Огромное красное сердце из стекла (эмблема «Арбат Престижа») над дверями горит.

Флакон мира сего.

– уважаемый (с маленькой буквы), ваши документы, пожалллста!

Привычным движением лезу в карман.

– Не надо. – Младший лейтенант Шпак покраснел, наверное, что-то вспомнил, и отвернулся.

Не надо так не надо. Я подошел к «уазику», заглянул на заднее сиденье: рядом с блондинкой (потекшая тушь размазана по лицу, видно, пробовала разжалобить) сидел жгучий брюнет из ближнего зарубежья («хачик» на ментовском жаргоне, почти террорист). Оставалось одно свободное место, значит, затолкают как минимум двоих.

– За сколько отдашь? – киваю на блондинку, обращаясь к лейтенанту как к старому знакомому.

Шпак скрипнул зубами и вновь отвернулся.

Yes! Я тебя сделал! 1:0!

Расплываюсь в улыбке – детский сад, цирк на колесиках. Сколько тебе лет, клоун? Не знаю, это вне возраста. Клоун – мститель, клоун – поборник справедливости, Робин Гуд! Алле оп!

Блондинка оживилась, достала косметичку и начала приводить себя в порядок.

Блин! только не строй невинные глазки!

Попадалово!

1:1!

– За меня попроси. – Жгучий брюнет принял меня за капитана или майора, при этом отношение к блондинке у него резко изменилось, подавшись вперед, он старался не касаться ее и не закрывать собой. – Денег совсем нет, сто рублей только, не веришь, обыщи! Три месяца на стройке работаю, ни разу денег не видел! А твой друг не верит, паспорт забрал, нелегалом обозвал, депортировать обещал. Какой я нелегал? Меня четверо детей дома ждут, отец, мать, жена – все денег ждут, две сестры ждут. Три месяца в Москве – ни копейки домой не послал! Отпусти, начальник (сует сторублевку). Мамардашвили никогда не врет!

– Да верю я, верю, – уставившись на лысую покрышку заднего колеса, словно на ретортах тайные знаки начертаны, напрочь стертые временем, но стоит прочесть и… лишь бы не обращать внимания на мятую сторублевку, – такими символами оперируешь: дети, отец, мать… только…

Кто-то знакомый хмыкнул за спиной.

– Что только?.. Больше нет!

Сделал меня Шпак, – мелькнула тоскливая мысль, – ста рублями тут не отделаешься.

– Детьми клянусь, ничего не заработал! Ты веришь в Бога?.. Богом клянусь!