Лета 7071

— А не схоронили ль без нас твою матушку, братец? — повернулся к Владимиру Иван, стараясь остаться только насмешливым, но злоба уже закусила свои удила и понесла его душу, понесла… Он яростно оттолкнул с дороги обмерших бояр и пошел, как идут на казнь за правое дело. Пошел по переходам, по лестницам — легко и грозно, выставив вперед, как таран, свою большую, страшную голову. Выхраненная тишина Ефросиньиных покоев задрожала от его яростной поступи, зашуршала, зашелестела, отползая и спасаясь от настигавшей ее безжалостности, и не смогла отползти, не смогла спастись — не успела, растоптанная им.

Маленькая дверь Ефросиньиной опочивальни не скрипнула, а как будто жалобно вскрикнула от удара его тяжелой руки. Иван, наклонив голову, решительно ступил за порог и остановился — страшный, безжалостный, исступленный, не человек, не зверь — ком злобы и ненависти.

Ефросинья, молившаяся перед образами, тяжело поднялась с колен, медленно подошла к нему, тихо сказала:

— Опричь моего мужа, никто из мужчин в мою спальню не заходил. И тебе велю выйти вон!

Их души, их злоба, их ненависть столкнулись — как сталкиваются в степи огонь пожара и огонь, пущенный навстречу. Глаза Ефросиньи — святые и гордые, как глаза богоматери, пред которой только что стенала ее душа, бесстрашно смотрели на Ивана, и она не отвернула бы их, начни он даже раздирать ее по кусочкам. А Иван… Он как будто был усмирен тем пламенем, на которое наткнулся: рука его мягко прикоснулась к Ефросиньиному лицу, потом осторожно переползла на ее белые волосы — он как будто ласкал ее…

— Красива ты была, тетка… Редким счастьем одарена! В счастье бы тебе и жить… Да ты сама себя на несчастье обрекла, сама по мукам пошла. Злобой душу свою издушила, изгадила, осквернила… Богу б душу свою отдала, любви, благости, состраданию, а ты — злобе… Злобе! — вскрикнул взбешенно Иван и, схватив Ефросинью за горло, стал душить ее. — Злобе!.. Злобе!.. — исступленно рычал он и душил Ефросинью, сваливая ее себе под ноги. Вдруг опомнившись, отдернул руки — Ефросинья упала на пол, прижала ладони к горлу, замерла, пережидая боль…

Иван глухо, с дрожью заговорил, испуганно спрятав свои руки за спину:

— Пошто… на меня пошто злобишься?.. Более всего, яростней всего? В чем… в чем моя вина пред тобой? В чем моя неправда? Знаешь ли ты мою душу, ведаешь ли, что в ней горя не менее, чем в твоей?!. Но не я в твоем горе повинен… Не я!.. А в моем — ты! Ты и оные, что, подобно тебе, с самого моего рождения ищут моей погибели. Я был спеленат во зло — в ваше зло — и выкормлен им, выпестован… Но я не хотел продолжать вашего зла, видит бог, не хотел! И мук, и гонений, и смертей многообразных ни на кого не умышливал! А ежели и посягнул на кого, то лише чтоб зло… ваше зло! — пресечь. Ибо уж больно грозно разгулялось оно в мое малолетство! Запамятовала ты, что ль, время сие лихое? Иль своей бедой от всех прочих бед отгородилась и на все прочие лиха глаза закрыла?! Душу свою праведной злобой ожесточила? А праведной ли?.. Нешто не измена была покарана в дяде нашем? Нешто не поднял он оружия на меня да на матушку мою, желая погубить нас, а самому воцариться? Молчишь? Ведаю — у тебя иные доводы есть… Может, кому и годны те доводы, да не мне: бо я ведаю накрепко, что измене оправдания нет! Да и не я покарал дядю, не я винен в его смерти! Не мой то грех! Нешто Христос винен в Иродовом преступленье?

— Род ваш презрен за клятвоотступничество, оттого и беды на нем, — спокойно, дерзко выговорила Ефросинья. — И не беды то, а воздаяния.

— Сын у меня родился, тетка, — словно бы не услышав чудовищной дерзости Ефросиньи, спокойно сказал Иван. — Ни в чем не винен младенец, а ты уж и на него озлобилась. Поздравлений уникла! Грех то великий, тетка! И не я тебя за него судить стану. Грядет на тебя иной суд!.. И не лицемерь более пред святыми образами — твоя душа уж черна от греха! И токмо единым ты можешь спасти ее… Единым!..

— Нет!.. — выдохнула Ефросинья, поняв Ивана, и впервые в глазах ее прометнулся испуг. — Нет, — сказала она тверже, но взгляд Ивана стал невыносим ей она отвернулась, с болью, со страхом прошептала: Токмо нудма ты пострижешь меня.

— О твоей душе беспокоюсь…

— Мою душу оставь мне…

— Богу ее потребно отдать — всецело… Средь людей ей уж опасно быть. Страшна твоя душа… Страшна, тетка!.. Оттого и прошу: уйди в монастырь. Отстранись!.. Не навлекай своей злобой нового лиха на землю нашу. Уйди, тетка, будь благоразумна.

— Уйти и оставить тебе на растерзание все!.. Все, что полито моими слезами! Нешто не ведаю, чего ты хочешь?!

— Лагоды хочу и спокоя, — резко сказал Иван. — С Володимером мы уживемся. С тобой — нет! Уйди в монастырь… Прошу, слышишь, прошу — уйди в монастырь!

— Нет! — крикнула Ефросинья.

— Нет?! — улыбнулся зловеще Иван. Тяжелое тело его нависло над Ефросиньей, как занесенный топор. Ефросинья приникла к полу — длинные пегие пряди ее волос расстелились у ног Ивана. Иван злобно наступил на них, лишив Ефросинью возможности поднять голову, злобно проговорил, обращаясь более к самому себе, чем к Ефросинье: — И чего ты хочешь? Чего?.. Несчастная!.. Добыть Володимеру престол? А пошто же ему быть на престоле? От четвертого удельного родился он! Что его достоинство к государству? Которое его поколенье? Ведаю, какой яд ты в душе таишь и иных скудоумных тем ядом отравляешь!.. Да истина лишь богу ведома, а не тебе! Не ведая истины, ты движешься корыстью и вновь берешь на душу черный грех, выставляя Володимера вместо меня. Я не похищением, не супостатством, не кровью сел на государство… Божьим произволением рожден я на царство и не усомняюсь в том, понеже меня батюшка пожаловал-благословил государством, да и возрос я на государстве!

Иван отступил, освободил Ефросиньины волосы… Ефросинья медленно, измученно поднялась с пола, не глянув на Ивана и будто вовсе забыв о нем, пошла к образам, опустилась перед ними на колени, беззвучно стала молиться.

Иван подошел к ней, стал за спиной..

— Не победить тебе, тетка! — уверенно и твердо проговорил он. — Ни за что не победить! Со мной бог и правда — с тобой лише зло! И хоть сильна твоя сторона и велико племя злопыхов и израдцев, но, будь вас даже в тыщу раз больше, вам все едино не одолеть меня! За что вы стоите? За себя лише!.. За благополучие свое… Я же стою за себя и за Русь! Да — и за Русь! Нещадный, злобный, мерзкий… ублюдок, как мнишь ты и оные, но я! стою за Русь, а не вы — чистые, благоверные, непорочные!.. Вам не дано положить душу за други своя, ибо вы положили души свои за самих себя, и страсть ваша — истлевшая головешка! Она не осветит ваш путь и не согреет ваши души… Но пожар от нее может заняться… Может! Однако и на пожарище через год прозябает трава… И на пожарище я построю то, что задумал!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В первое же погожее утро дьяк Василий Щелкалов велел запрячь лучшего своего жеребца и, по давней и неизменной своей привычке, прежде чем ехать в приказ, отправился на посад: обсмотреть, проведать, проследить, где что делается и как делается. До всего ему было дело, до всего нужда: ездил по Москве, как хозяин.

Не любят за это Щелкалова на Москве. знает дьяк про эту нелюбовь — гордится. Когда едет по посаду и видит, как прячутся от него посажане, довольная ухмылка вползает ему на лицо. Его маленькие, вечно прищуренные глазки еще проворней принимаются зыркать по сторонам. Под каждую подворотню заглянет, по дыму, на нюх, узнает, в какой избе в пост скоромное готовят или тайно от мытника брага варится.

Пока держалась непогода, и пожили посажане спокойно. Не показывался Щелкалов на посаде: не хотел морозиться, а может, и боялся, что в такой завирюхе тюкнут обухом в темя, и только недобрый помин останется о нем. Злобы на него посадские накопили премного: каждый терпел от дьяка, и у каждого на него был припрятан за пазухой камень…

Знал об этом Щелкалов и в глубине душе страшился посадких, и за этот свой тайный страх еще сильней измывался над ними…

Нынче никто не попался под руку, хоть и проехал он уже добрую половину своего обычного пути.

— Прячутся, ублюдки! — вздосадовался Щелкалов.

С утра у него всегда ломило душу — от тяжелых снов и от постного завтрака. Не отыграйся он на ком-нибудь, не вызлись, не отведи душу — весь день будет мучить его тоска.

Жеребец шел весело, прытко, игриво нахлестывая себя длинным хвостом по ляжкам. Близ Мясницкой наехал Щелкалов на мужика, не поклонившегося ему, а только снявшего перед ним шапку. Мужик увернулся, но не совсем ловко — жеребец толкнул его боком, свалил в снег.

— Эк, лотрыга! Сермяк драный! — напустился на мужика Щелкалов — не столько от злости, сколько от радости что нашел-таки, на ком отвести душу.