Летучий корабль
Шрифт:
– Рекомендуете, молодые люди?
Мужской голос, раздающийся сзади нас, застает нас врасплох. Как ни странно, это тот самый англичанин, который читал Таймс в нашем ресторане, когда мы уходили купаться.
— Разумеется, Вы больше нигде такого не найдете, ручная работа, — я немедленно приступаю к новому раунду рекламной кампании. — Привезете домой, подарите кому-нибудь. Просто очень красивая вещь! Не пожалеете.
И он покупает «мою» скатерть, а я, пользуясь случаем, разглядываю его поближе. Он довольно пожилой, с седой шкиперской бородкой, начинающейся от самых ушей, усы, лысина, обрамленная остатками некогда густых непослушных
– А не расскажете ли вы мне, молодой человек, как добраться до ближайшего пристойного пляжа? Я даже готов ради этого вновь вернуться в ваш ресторан, если там, конечно, подают что-нибудь кроме минеральной воды. Вы ведь англичанин?
Я киваю, и мы, уже втроем, направляемся по все той же узкой улочке к Luna e mare, по дороге расспрашивая его, посетил ли он уже крепость, Францисканский монастырь, Доминиканский монастырь, ворота Пиле, был ли на Страдуне, ну, куда они там все ходят. Он везде был, говорит какие-то дежурные фразы о красотах Далмации, но эта нехитрая беседа позволяет нам скоротать путь до ресторана, где он вновь водворяется за столик под бугенвиллией, а я, даже не переодеваясь, подаю ему меню.
– Что порекомендуете? — поднимает на меня наивные глаза, обрамленные такими светлыми ресницами, что кажется, что их вовсе нет. Наверное, рад встретить соотечественника.
– Сегодня жарко, я бы порекомендовал что-нибудь рыбное. Можете заказать салат из осьминогов — очень вкусно и не тяжело.
– А выпить?
– Любое домашнее белое вино. Они здесь все хорошие.
И он делает свой заказ, отирая лысину от пота огромным клетчатым платком, я немедленно приношу вино в запотевшем от холода кувшине и, пока готовится салат, быстро рисую ему на клочке бумаги из своего блокнота, в который я всегда записываю заказы, как проехать до ближайшего хорошего пляжа. Все же Дубровник довольно большой город, не будешь же лезть купаться прямо у городских стен. Хотя многие тут так и поступают.
– Могу я спросить, что Вы здесь делаете, молодой человек? Вы же, действительно, англичанин?
– Учусь в Загребе, — бездумно отвечаю я, — а здесь вот подрабатываю. Этот ресторан принадлежит родителям моего друга. Так что мы летом здесь, а с осени в университете.
– А что изучаете?
– Экономику.
– Сейчас все изучают экономику, Вам не кажется? — он вежливо улыбается, рассматривая меня без особого интереса, но все же с определенной симпатией.
– Да, наверное, — легко отзываюсь я. — А Вы чем занимаетесь?
– Я историк. Специалист по Средневековью. Так что в этих местах бываю часто. А отчего Вы не учитесь в Англии?
– Здесь теплее, — что я могу сказать ему еще? — Вы приходите к нам вечером, у нас здесь живая музыка.
Тем временем Драган делает мне со стороны какие-то знаки, по которым я понимаю, что заказанный салат готов, и мне нечего прохлаждаться.
– Юэн, о чем ты там болтаешь с эти старым педиком? — недовольно спрашивает он.
– С чего ты взял, что он… Обычный дед.
– Они все такие. Обычные с виду. Ты там осторожнее.
– Думаешь, он сейчас потащит меня под бугенвиллию?
Я быстро
беру заказ, возвращаюсь к столику англичанина, который уже опять уткнулся в свою газету и не обращает на меня ровным счетом никакого внимания. Потом переодеваюсь в форму, как раз самое время, потому что, несмотря на жару, начинают подтягиваться посетители, а в два часа у нас заказ на верхней террасе на группу из пятнадцати человек, так что я пулей несусь наверх, чтобы вместе с Хеленой начать накрывать на стол.Реально Хелена потрясающая красавица. Весь год я знал ее как обворожительную стройную блондинку, пока весной на нее не накатила тоска, и она не решила, что отвратительно жизнерадостный цвет ее волос не гармонирует со ставшей вдруг невыносимо напряженной духовной жизнью. Так что теперь одна половина ее волос ослепительно фиолетового цвета, а другая черного. Ну а потом у них с Драганом вспыхнула сумасшедшая любовь, так что дальнейшая судьба прически остается пока невыясненной. Но когда я с ней разговариваю, всегда интересно угадать, каким боком повернется ко мне маска — цветным или черным.
С двух часов, когда к обеду подтягиваются группы туристов, у нас начинается ежедневный и уже ставший рутиной Конец Света. Причем мы явно грешники, осужденные на адские муки без всякого Страшного Суда. Кухня у нас внизу, так что, обслуживая верхнюю террасу я думаю только об одном — как не снести на довольно узких ступеней Хелену. Драган полностью закрывает своим телом нижний этаж, наполняющийся страждущими после пяти, но там на помощь ему в любой момент готова прийти матушка, так что его страдания несколько меньше.
– Двенадцатый стол, еще три томатных сока, Юэн, — бросает мне Хелена, на этот раз, поворачиваясь ко мне своей фиолетовой ипостасью.
– Чтоб им упиться! — в сердцах шепчу я.
– Там дети, они уже два опрокинули, чего ты хотел? — флегматично замечает она, грациозно поднимаясь наверх с подносом, уставленным блюдами с рыбой.
Длинные кисти ее рук напоминают мне фигуры молящихся на египетских папирусах. Мне кажется, она с легкостью могла бы носить на голове еще и кувшины… Дети, любители томатного сока, опрокидывают на меня кетчуп…
Изрядно подвыпивший молодой человек уже в третий раз требует от меня рецепт траварицы, я улыбаюсь, и уверяю его, что не знаю, а сам смотрю на его не скрытые шортами невероятно волосатые коленки, будто он только-только, пару часов назад, завершил свой отрезок эволюционного процесса, произойдя от очередной обезьяны.
И так изо дня в день, мой непрекращающийся морок, катастрофа по расписанию. С двух дня до полуночи. Под скрипки, от которых плачет сердце, и бархатный рокот ночного моря. И когда я в 0.30 без сил прощаюсь с Драганом и Хеленой и сажусь на свой мопед, чтобы ехать домой, Драган, похожий на потрепанного бога, которого, наверняка, не сразу бы признали молящиеся, говорит мне:
– Что ты хочешь, Юэн, ведь лето же!
И машет мне рукой на прощание, а я сворачиваю на улочку, ведущую к морю, пока не торопясь разгоняться.
2. Другое лето
– Гарри, но ведь лето же!
Рон, в самом рассвете наших глупых восемнадцати лет, еще потягивается в постели в доме на Гриммо, когда я в последний момент перед выходом забегаю к нему, уже при полном параде, чтоб хотя бы пожелать ему доброго утра и предупредить, что меня не будет, по крайней мере, до обеда.