Лица

И мне вдруг подумалось: нет, не к сути движения они охладели, а к форме, точнее, к ее показной стороне, и если это так, не правы ли они? Может, безнравственнее с их стороны было бы, если бы они продолжали рьяно заполнять графики, победно рапортовать о будничных делах и ревниво следить за ходом выполнения повышенных обязательств, которые сами не считали «повышенными»?

РЯДОВОЙ ФЕНОМЕН

ЕСЛИ УСЛОВИЯ ПОДХОДЯЩИЕ… «Саша, — спросил я Черняева, — сколько нормо-часов в месяц вы могли бы сделать вообще?» Я с нетерпением ждал ответа, понимая, что в нем заложен секрет нынешних издержек и одновременно ключ к истинному ударничеству. Он подумал. Потом сказал: «Учитывая резервы? Да что-нибудь порядка пятисот».

Его уверенность была и прекрасной и настораживающей: выходит, он не работал даже на две трети своих возможностей! Прежде чем делать далеко идущие выводы, нам еще следует выяснить, в какой мере личные возможности Черняева имеют общественное значение: а вдруг он феномен? И потому я обратился с таким же вопросом к другим станочникам-асам.

Владимир Чкалов, «великий токарь нашего времени», скромно улыбнулся и сказал: «Пятьсот, говорите? Чего же, можно, если условия будут подходящие». Токарь Анна Карезина остановилась на 400 нормо-часах. «Не больше, — сказала она, — самое большое — это четыреста пятьдесят». Общепризнанный лидер среди станочников Владимир Николаевич Анисимов согласился, как и молодые, на 500. Решив подзадорить его, я сказал, что Черняев с Чкаловым назвали эту же цифру. «Так они легкомысленные, — заметил Анисимов. — А я однажды сделал эксперимент. Решил попробовать, сколько выйдет за смену деталей, если норма пять штук, а я буду работать с полным напряжением сил. Получилось тридцать. Пришел домой в угнетенном состоянии. Ночь не спал. Понял, что так и ноги протянуть можно. Стало быть, среднюю выработку в шесть раз перевыполнять нельзя. Только в три!» — «Но позвольте, — сообразил я, — если средняя по цеху — 200 нормо-часов, то в три раза будет 600!» — «А на сколько я согласился? — спросил Анисимов. — На полтысячи? Зато реально».

Читатель не поверит: радости моей не было предела, сам не знаю почему. Отрезвил меня старший мастер Владимир Сергеевич Годяев. «Эка вы далеко зашли! — сказал он. — А вы сначала подумайте, легко ли человеку сделать пятилетку за три с половиной года? Думаете, это игра цифр? Вместо двухсот нормо-часов — какие-то триста, и это семечки? Вот и пошли у вас вопросы: а четыреста? а пятьсот? а шестьсот? а тыщу?! Вы уж меня извините, но только собственным горбом можно узнать, во что обходится человеку один лишний нормо-час. Вот стоит у станка девушка, она сейчас поработает и вдруг, как ошпаренная, отскочит в сторону и начнет болтать с подружкой. А я промолчу, хотя план у меня горит. Потому что понимаю: ей уже поперек горла. И не окриком верну ее на рабочее место, а шуткой, она на своем пределе только шутку способна понять. Подойду к ней и скажу: «Оленька, мать моя, у тебя язык мокрым стал, дай ему обсохнуть, поработай чуток…»

УПЛОТНЕНИЕ? ДА, УПЛОТНЕНИЕ! Вот элементарный расчет, сделанный по участку, на котором работает Александр Черняев. На участке — тридцать шесть станочников. Месячный план — 7200 нормо-часов. Пятнадцать человек считаются крепкими середняками. По выражению старшего мастера Владимира Сергеевича, у них «регулярный порядок». То есть они делают каждый по 200 нормо-часов в месяц, а все вместе — 3000. Двенадцать человек по разным причинам едва дотягивают до 150. Их доля в лучшем случае 1800. Зато девять станочников-асов своим ударным трудом, делая по 250—300 нормо-часов, не только компенсируют недоработку отстающих, но и подстраховывают весь участок от всевозможных случайностей.

Но мы уже знаем, что каждый из асов способен делать если не по 500, то уж наверняка по 400 нормо-часов в месяц. Что получится, если позволить им работать так, как они могут? Их доля возрастет, и по сравнению с официальным заданием 1200 нормо-часов получаются лишними. Но так как сверхплановой продукции от цеха не требуют, стало быть, не нормо-часы будут лишними, а люди.

Одно обстоятельство может смутить несведущего читателя: как это вдруг сверхплановые часы оказались «лишними»? Позвольте задать в таком случае встречный вопрос: есть ли какая-нибудь разница между задачей — «Тем же количеством людей дать в два раза больше продукции!» — и задачей — «Тот же объем продукции дать в два раза меньшим количеством людей»? На первый взгляд — что в лоб, что по лбу. На самом же деле ситуация гораздо тоньше. Первый вариант иногда входит в противоречие с плановым ведением хозяйства, потому что рост производительности труда приводит к увеличению количества продукции по сравнению с плановым заданием, что не всегда целесообразно, так как вызывает диссонанс в промышленности. В другом варианте — полное соответствие с принципами планирования, поскольку тот же рост производительности труда, переливаясь в эффективность производства, не нарушает план и диссонансом не грозит. Следовательно, задача — «Дать план меньшим количеством рабочих рук» в нашем конкретном случае прогрессивней, а это как раз и связано с высвобождением лишних людей, то есть с уплотнением.

Уплотнение — не из тех великих открытий, которые способны потрясти умы. Это нормальный, хорошо известный и вполне естественный путь экономического развития. Правда, он не всегда применим, — например, при конвейерной системе производства, — но к «Красному Сормову», где работает наш герой, имеет самое непосредственное отношение. Ударный труд получит благоприятные перспективы и даст несравненно больший экономический и воспитательный эффект. К идее уплотнения куда легче прийти, чем от нее отказаться, хотя бы потому, что отказ связан с откровенным сдерживанием истинных возможностей рабочих, а это очень непопулярно.

Но вернемся к Черняеву. Старший мастер прекрасно знал о его больших способностях: «Он сегодня в сиянии токаря и переживает совокупность трех составных моментов: возраста, умения и желания». И между тем Владимир Сергеевич откровенно признался, что Черняева сдерживал, сдерживает и будет сдерживать. «Есть, — сказал он, — на то причины».

ПОРОХ В ПОРОХОВНИЦЕ

КАЧЕСТВО РАБОТЫ ВСЕХ ЗВЕНЬЕВ. Может ли начальник цеха Алексей Николаевич Болинов позволить сегодня Черняеву работать лучше, чем он работает? Увы, при всем желании не может. Во-первых, Болинов не уверен, способен ли вообще Черняев делать 500 нормо-часов при средней 200. Во-вторых, если и способен, начальник цеха не гарантирует ему регулярную загрузку «Живем не на облаке», — сказал Болинов, и это означало: заказчик забудет оформить документы на какую-нибудь втулку; плановик несвоевременно выдаст наряд на деталь; цех опоздает сообщить технологу, что наряд получен; заготовки пойдут то навалом, то их не будет совсем, а в итоге: 500 нормо-часов Черняеву придется делать не в течение месяца, а за десять-пятнадцать дней, что физически неосуществимо. Непорядок в одних звеньях, разгильдяйство в других, бесхозяйственность в третьих — разве можно в таких условиях ориентироваться на сверхударный труд и брать план, «притертый» к предельным возможностям Черняева? Можно ли рисковать с уплотнением?

Кардинальный путь есть: резко улучшить качество работы всех звеньев и служб, добиться всеобщего соблюдения производственной дисциплины и все же использовать богатые возможности Черняева. Но одному начальнику цеха этот путь явно «не по зубам», и потому приходится Болинову, хочешь не хочешь, а сдерживать рабочего.

НОМЕНКЛАТУРА. Известно, что от привычки, от приспособленности токаря к работе с определенным изделием во многом зависит величина выработки. Если бы из ста сорока наименований деталей, которые фактически проходят через цех в течение года, выбрать хотя бы с десяток и специализировать на них Черняева, «он бы шестьсот нормо-часов дал», — сказал Болинов. Увы, мечта несбыточная. Никакие плановые организации завода пока не могут научно предусмотреть, когда и в каких количествах пойдут эти сто сорок наименований.

И вот, представьте, участку дают новое и довольно сложное изделие. Старший мастер поручает его, конечно же, опытному Черняеву. Период освоения — это, ничего не поделаешь, потеря производительности труда. Не 500, а даже официальные 280 нормо-часов Черняева, и те под угрозой. И пока он «зашивается» с новым изделием, «лишние» люди, оставшиеся на потоке, делают те самые «лишние» нормо-часы, которые вытянут цеху план. Если осуществить уплотнение, участок «прогорит», а чья будет вина? Ничья: номенклатура!

Довод, прямо скажем, серьезный. Одного не могу понять: почему Черняев непременно должен «зашиться», вызвав напряжение во всем цехе? Если Черняев, признанный ас, человек предельно добросовестный и честный, испытывает затруднения с новым изделием, значит, так и положено, как бы мы ни цифровали вокруг его показателей. Он приходит утром на завод, становится к станку и целый день работает, ни на секунду не отвлекаясь. И вовсе он не «горит», и не должен «гореть» вместе с ним цех — просто нужно научиться нормально и справедливо учитывать его сложный труд и временную потерю производительности. А номенклатура здесь ни при чем! Я лишний раз убедился в этом, заглянув на участок кронштейнов. Он тем интересен, что никакой «номенклатуры» не имеет: рабочие гонят сплошные кронштейны для сельского хозяйства. Вот где, казалось бы, простор для интенсификации труда! Не торопитесь, однако. Когда бригада слесарей, состоящая из пяти человек, сделала расчеты и показала, что может осилить тот же объем продукции вчетвером, вместо того чтобы уплотнить бригаду на одного человека, ей добавили шестого. Выходит, против уплотнения есть «звери» и пострашнее…

Примерно так бы я отпарировал довод насчет номенклатуры, если бы не одна подробность: Черняев действительно приходит утром на завод, действительно становится к станку, но, увы, не работает.

«КОРМ». Он не работает потому, что ничего не готово: ни чертеж, ни инструмент, ни оснастка, ни заготовки. Ему приходится, теряя часы, готовить и добывать все это самостоятельно, хотя есть специальная служба, возглавляемая заместителем начальника цеха и называемая КОРМом — комплексным обслуживанием рабочего места. Сказать, что этим «кормом» сыт не будешь, — значит взять шутку с самой поверхности. Каждый из семидесяти вспомогательных рабочих загружен не более чем на 25—30 процентов. Почему? Когда со мной говорили на эту тему, я видел, как трудно было и руководителям цеха, и станочникам подбирать слова. Теперь я сам испытываю ту же сложность, но — надо. Семьдесят вспомогательных рабочих — это в основном пожилые женщины, инвалиды и старики, не имеющие никакой квалификации. Им дали низший первый разряд, положили по 75 рублей «пенсии», и, как в хорошем благотворительном заведении, со многих из них работу даже не спрашивали. И все привыкли к бесполезности КОРМа.