Лимитерия

— Не скажу, что чувствую себя плохо. Мы с сестрой живём вместе и во всём друг друга выручаем. Очень часто она приходит домой с работы очень уставшая и изнеможенная. Иногда — раненная. Я не знаю, кем она работает: сестра не любит об этом говорить. Но деньги получает большие, благодаря чему мы можем жить хорошо и даже очень. Мне не хочется быть от неё зависимым. Хочу тоже быть ей опорой и поддержкой, выручить её однажды так же, как это сделала она. Как? Не знаю. Сестра на четыре года меня старше и явно лучше моего ума способна понять, как устроен этот мир. Я её очень люблю!

— К сожалению, путь в ряды союза «Медведь» мне закрыт: я не могу оставить сестру одну. С каждым днём вижу дикую усталость на её лице и не знаю, как ей помочь. Стараюсь делать наш дом лучше, краше и милее, чтобы она, когда с работы возвращалась, улыбалась. Я приму любого человека, которого сестра приведёт в дом. Буду искренне счастлив, если она выйдет замуж и создаст семью. Мне в мире этом большего и не надо. Лишь бы у неё всё было хорошо.

— В последнее время мы мало разговариваем. На днях я устроился на подработку к одному рыбаку, но сестра этому не обрадовалась почему-то. Говорит, того богатства, что она приносит домой, нам хватит с лихвой; то, что время, мною распылённое на поиски работы, я должен тратить на укрепление своих навыков. Мне сложно её понять. Складывается ощущение, будто всё больше друг от друга мы отдаляемся — но так ли это? Неужто перемена в её настроении связана с появлением того ледяного охотника, имя которого я, увы, не запомнил? Что происходит…?

— Сегодня я обнаружил дома записку. В ней сказано: «Орфей, пожалуйста, будь разумным и береги себя. Однажды мы снова встретимся — когда ты к этому будешь готов». Я… н-не понимаю. К чему, сестра, я должен быть готов? О чём ты? Разве не тобою было двумя днями ранее сказано, что я, наконец, освоил варку Живой Воды? Сестра… п-почему…? Ты никогда мне не рассказывала о том, чем сейчас занимаешься, а я понятия не имею, как именно понимать твои слова. Какой смысл ты в них вкладываешь?

— С тех пор много воды утекло. Я осознал, сколь одинок в этом мире. В нём нет ничего близкого мне. Ничего, что я любил бы. Мне нравится помогать людям, но, в то же время, я понимаю: им нужна Живая Вода, не я. Им нужны мои знания, мои способности в физической работе, моя отзывчивость. Я… эх, не знаю, как к этому относиться. Я, наверное, правильно всё делаю, да? Помогая другим, обретаю вроде бы облегчение на душе какое-то. Оно слабое и мимолётное, но позволяет мне отвлечься от бесконечных размышлений о сестре. Я должен… я думаю… так надо. Мне нужно, видно, повзрослеть, чтобы я тоже, как сестра, научился видеть не только визуальную составляющую нашей Яви.

— …А ведь я так и не был ни разу на кладбище. Не видел могил наших с сестрой родителей. Не знаю, где они похоронены (и похоронены ли они вообще?). Мне столько всего хочется рассказать маме, которую я плохо помню. Ужасно хочу поговорить с отцом, поделиться с ним, как с мужиком, теми проблемами, что начинаются у проходящих пубертатный период подростков. Я… я просто… просто хочу поговорить хоть с кем-то, кто может меня понять. Я не хочу быть один! Я боюсь быть один!!! Мне страшно просыпаться и ощущать себя роботом, запрограммированным на поход на работу, выполнение каких-то поручений и вымученную улыбку, необходимую для поддержания светского вида! Чёрт, чёрт, чёрт!!! Почему я такой ужасный, отвратительный, мерзкий нытик? Почему не стал таким же удивительным и талантливым, как моя сестра? Пожалуйста, Род Великий, прошу тебя, если ты слышишь меня, ответь! Неужели так надо…?

— …

— …Пожалуйста, кто-нибудь… п-помогите…!

***

Человеку нужен человек — это априори неоспоримый аргумент. Если вам однажды кто-то с лёгкой душой скажет: «Я познал одиночество» — не верьте этому. В мире (не только в этом) нет такого персонажа, который так свободно бы об этом говорил, будто гордился. Девушка, что жалуется на одиночество в любовном плане, но охотно выплакивающая слёзы в жилетки своих подруг — не одиночка. Просто не получает внимания от конкретного человека, а не потому, что оного нет. Или парень, считающий себя одиночкой, но периодически наполняющий свою душу развлечениями в виде походов по дамам лёгкого поведения или выпивающий в компании с друзьями.

Одиночество — это когда у тебя вообще никого нет. Когда ты даже поделиться чем-то с кем-то не можешь за неимением близкого. Когда открываешь глаза — и понимаешь, что очередной твой день пройдёт без взаимообмена наболевшим с другим человеком, который не просто тебя выслушает, но и поймёт твою боль. И хотя мир полон людей разных, в нём, к сожалению, не всегда находится душа, к которой ты притянешься, как магнит. Увы и ах, желанные нам прячутся за масками, порой, не самых приятных, а зачастую отвратительных даже людей — и потому мы мимо них проходим, не без презрения плевая им вслед.

Человек, однажды одиночество познавший, в этом никогда не признается. Он с виду будет казаться абсолютно нормальным, психологически зрелым, но внутри слезами горя обливаться, не имея возможности дать им волю. Можно сколь угодно размусоливать данную тему, эпилог её один и статичен: одиночество — это страшно. И очень больно.

Орфей был сдержан в эмоциях, а уж тем паче — в словах. Просто объяснил последовательность своего существования, начиная с момента исчезновения его сестры. И в сей час перед товарищами открылся с той стороны, с которой подобные ему обычно не показываются. Жизнерадостный, доброжелательный и миролюбивый — но ужасно грустный в душе. Для него искомая сестра имела ценность даже большую, чем его жизнь. Он будущего своего не видел, в котором нет её. И пусть Орфей в мире сём не единственная сирота, излишне сильно привязанная к жизненно необходимому ему человеку, это меняло мало.

Хог, Юля, Эс — все молчали. Никто из них ни разу не перебил своего младшего товарища. Каждый безмолвно обмозговывал услышанное и с точки субъективного восприятия анализировал. Они, разумеется, не воспылали той же любовью к похищенной девушке, что и Орфей, но чувствами к боли последнего прониклись.

— Теперь мне ясна причина твоей замкнутости, — Юля отвернула голову, смахивая выступившие в уголках глаз слёзы. Она была слишком впечатлена не в самом радужном смысле сего слова. — Орфи… почему ты не рассказал нам об этом с самого начала? Быть может, знай мы всё изначально — и можно бы было как-то… что-то…

— В том-то и дело, Юлька: как-то, что-то, — передразнил девушку Эс, но без желания шутить. Скорее, иронию обронил, но достаточно невесёлую. — Ну, посочувствуем мы, похнычем вместе — а дальше что?

— Мы бы могли что-нибудь сделать.

— Что конкретно? Сама же говорила, что втроём у нас мало шансов против целой организации.

— Но с нами была бы тогда Элли!

— И что?

— И то! Она лучше нашего понимает, как надо себя повести в подобной ситуации.

— Юлька, я, конечно, всё понимаю… но ты писец как сейчас не права, — удручённо головой покачал Корт. — Давай начнём с того, что наша Эл — не всемогуща. Ещё она чахнет над правилами нашей команды, как Кощей — над златом. Ей проще Орфа турнуть из наших рядов, чем всеми нами рискнуть ради его сестрёнки.

— Да ты… ты что такое, чёрт подери, говоришь? — Сахарова аж со стула вскочила, зло глядя на пирокинетика. — Ты хоть понимаешь, как я могу расценить твои слова?

— Ты слишком эмоциональна. И ты прекрасно понимаешь, к чему я веду сказ.

— К чему, чёрт бы тебя побрал? Что Элли плевать на наши судьбы? Ты… ты реально такого мнения о нашем лидере?

— Слушай, родная, ты пытаешься перевернуть мои слова и облачить их в оскорбления, хотя я совершенно не это имел в виду.

— Ты говоришь, что Элли проще выкинуть из команды одного из нас, чем помочь. Вот только ты забыл, что она за любого, кто носит знак нашей команды, вступится, ни на какие обстоятельства не взирая. Что ей плевать, каковы будут последствия её действий, направленные на защиту близкого ей человека. Что, если страдает один — значит, страдает вся семья!