Линия Сатурна
Шрифт:
Неизвестный направляется к трамвайной остановке. Походочка летящая, танцующая, уверенная. Роман, немного помедлив, шкандыбает куда-то вдоль торцевой стены кинотеатра.
Тут же вспоминаю великий роман Булгакова: «излюбленный бандитский прием – уходить врассыпную».
– Двигаем!
– командую ребятам.
– За мужиком!
Почти бегом следуем за незнакомцем. Пересекаем широченный унылый Коммунистический проспект – как раз вовремя. Парень влезает в трамвайное нутро. Мы – за ним.
Алеша, стесняясь, сует толстой молодой хамоватой кондукторше девять копеек, оплачивая проезд нас троих.
Все сиденья
Изо всех сил стараюсь не пялиться на него, а сам думаю: «Господи, что я творю! Наверняка и «дядя Рома», и этот тип непричастны к смерти отца! Я - глупец! Выслеживаю невесть кого и упускаю истинного убийцу!»
Меня до костей пронизывает ощущение провала, бессмысленности моих нелепых телодвижений, предчувствие неминуемой катастрофы. Я ведь даже не представляю, где сейчас отец и кто собирается его уничтожить!
Мало того, не знаю мотива.
Отца убили не из-за денег. А из-за чего?
Ненависть? Чушь собачья. Невиннейший, добрейший фантазер – кто мог его ненавидеть?
Единственное, что хоть как-то успокаивает, - сама судьба закинула меня в смиренный осенний день 26 сентября 1971-го года. Стало быть, есть в этом безумии какой-то смысл, какая-то цель!
А вагон между тем, скрипя и позванивая, движется по маршруту.
Минут через двадцать незнакомец выходит.
Центр города. Скромного размера площадь. Памятник Ленину. Ни елки, ни ледового городка, ни обезумевшей толпы. Тихо. Безлюдно. Ветер метет по брусчатке пыль и опавшую листву.
«Мистер икс» спускается к пруду, усаживается на скамейку, неотрывно глядит на темную, ритмично колышущуюся массу зеленоватой воды. Солнце – в пепельном тумане облаков, отчего вокруг скучно и сурово.
– Ждите, - приказываю ребятам, кивая на соседнюю скамью.
А сам подсаживаюсь к пареньку.
Теперь он совсем рядом. Слышу, как шуршит его плащ, когда он достает зажигалку и пачку недешевых престижных болгарских сигарет БТ. В ноздри лезет тягостный запах сигаретного дыма, от которого всегда ощущаю легкую дурноту. Что ж, приходится терпеть.
– Неплохой у вас городок, - обращаюсь к незнакомцу.
Поворачивается. И я впервые вижу его глаза - карие, насмешливые.
– А вы откуда?
– Из Большой Деревни.
– И Москвы, что ли?
– Из белокаменной.
– Наш городишко наверняка кажется вам дырой, - цедит он.
Меня корчит от обиды за родной городок, который, если честно, никогда не был мне симпатичен. Вернее, так. В детстве я не вылезал из периферийной Оборонки и центра города просто не знал. А в молодости заболел Москвой и страшно хотел свалить в белокаменную, - она снилась по ночам. Но оказался слишком трусоватым, осторожным, тяжелым на подъем. И остался куковать в этом городке.
И все же незнакомец сразу становится мне противен. Напялил дряхлую широкополую шляпу и изображает то ли сверхчеловека, то ли непризнанного гения.
А он продолжает:
– У меня с детства мечта – жить в первопрестольной.
Потом, криво усмехнувшись, добавляет:
– Шмотки, гляжу, на вас заграничные. Подержанные, но - фирм'a. Этого не скроешь. Такое здесь не шьют.
Обводит меня восхищенным взглядом.
– Сразу
видать. По мне так лучше западная комиссионная одежонка, чем новая отечественная. Я бы и сам такое надевал, но… Стараюсь не привлекать внимания к своей скромной персоне. Зачем выделяться? Я не кинозвезда. Да и деньжонки нужны немалые. Ношу то, что и большинство. За единственным исключением: нагло фигуряю в довоенной отцовской шляпе, уже потертой. И этим дразню население.Надменно кривит рот. О чем он и Роман разговаривали возле кинотеатра «Родина»? А что, если хромой просил его всячески нас задерживать, пудрить мозги?
Как мне себя держать? Распахнуться и вызвать на ответную открытость? А если просто начнет врать?
Вопросы без ответов.
А время идет.
Небольшие, словно слегка выцветшие глаза паренька безмятежны и чуть ироничны. Лишь теперь замечаю над верхней его губой узенькую, тщательно выбритую ниточку пижонистых усиков. Уверенное в себе наглое хамло. Лет ему не больше тридцати, а держится как сорокалетний.
– Мне почему-то кажется, что вы начальник, - говорю ему.
– Мелкий. Мастер в сборочном цехе.
Он самодовольно ухмыляется. На верхней челюсти два передних зуба - золотые.
– А вы кем работаете?
– спрашивает небрежно.
– Мы не коллеги?
– Программист. Прибыл на конференцию, делиться опытом.
– Наблюдал я как-то вашу ЭВМ, - цедит он, усмехаясь, выпуская дым из ноздрей.
– Стоит здоровущая железная хреновина, моргает лампочками и как бы говорит: «Сейчас та-акое выдам!..» А рождает мышь. Пользы от нее ровно никакой. И долго еще не будет.
«Как ты заблуждаешься, парень!» - вертится у меня на языке; сглатываю эти слова вместе со слюной.
Он протягивает ладонь.
– Валентин.
Пальцы длинные, сильные, цепкие. Нарочно стискивает мою руку, точно клещами. Выдерживаю. Он удовлетворенно усмехается. Спрашивает:
– Знакомишься с городом, приятель? Здесь знакомиться не с чем. Нищий набор типовух и кособоких изб. Все грязное, завалящее. Глаз положить не на что. Девчонки - так себе. Серость. Ширпотреб. Москвички – дело другое. Не парижанки, но вполне комильфо. Умеют подать себя. А здесь… Одно слово: глубинка, глухомань.
– Что ж ты в Москву не переедешь?
– Легко сказать. А жилье? А прописка? Нет, браток, что-то не тянет меня в лимитчики. Вот и плыву по течению. У тебя что в Москве?
– Комната в двухкомнатной квартире.
– Во, видишь, комната. А я где головенку свою греховодную преклоню? Был бы строителем, мог бы понемногу жилплощадью отовариться. Поначалу – койка в общаге. Потом - хрясть! – квартирка в новостройке. Естественно, у черта на куличках, но - в столице. Нет, я в строители переквалифицироваться не собираюсь. Не мое…
Умолкает. Супится. И внезапно прищуривает правый глаз.
– Послушай, чувачок, мне почему-то кажется, что ты – не из Москвы. Да чего там, уверен. Зуб даю. Золотой.
– Почему так решил?
– спрашиваю, обмерев.
– Заметил, как ты и эта мелочь пузатая, - он брезгливо мотает головой в сторону Алешки и Немой, беззвучно окаменевших на соседней скамейке, - за мной шпионили. А потом ты подсел ко мне. Как бы невзначай. Ну, приятель, колись, чего надобно?
– Что, принял меня за мента?
– я посмеиваюсь, оттягивая время.